Чтение онлайн

В регистратуре велели подниматься на второй этаж, к врачу Круковскому. Вход на лестницу закрывала дверь, на которой висело объявление «Лестница служебная!!!». Пошла искать другую лестницу, для посетителей. Со мной увязалась еще одна женщина, тоже хотела подняться на второй этаж. Ничего похожего мы не нашли, только страшного вида уборные зияли по обоим концам коридора. Откуда-то из глубин появилась тетя и пожелала узнать, что мы тут делаем.

— Ищем лестницу для посетителей.

— Лестница у нас одна. Хотите, чтоб для вас отдельную построили?

На втором этаже не было ни души. Стены длинного коридора выкрашены в темно-зеленый цвет, на потолке лампочка в двадцать пять ватт, ни стула, ни дивана. В приоткрытую дверь я увидела врача Круковского, молодого человека с бородкой. Он ел орехи арахис. Шелуху складывал в картонную коробочку для бланков. Взгляд отсутствующий.

— Можно?

— Входите. С чем пожаловали?

— Вы не могли бы выдать мне справку, что у меня нет туберкулеза?

— Да хоть десять.

Врач Круковский поискал в ящиках, нашел нужный бланк.

— Как фамилия?

Через минуту бумага с печатью была у меня в кармане, даже паспорт не понадобился. Я поблагодарила доброго доктора и пошла к выходу, боясь, что доктор передумает. Он проводил меня до дверей и сказал на прощанье: «Представляете? Человек окончил Медицинский университет, а сидит в этой берлоге».

Домой я летела, как на крыльях. Сколько времени, сил и нервов сохранил мне доктор Круковский! Дома от избытка чувств я вымыла окна и прибрала в кладовке. Вечером пошла выносить помойку. У помойного бака спал бездомный человек. На нем была майка с надписью по-шведски: «Сохраним наши шхеры в чистоте!» Эта майка еще вчера сохла у меня на балконе.

Посмертное братство

Как Гоголь стал Пушкиным, а Пушкин — Гоголем

Проскурин Олег

Пушкин и Гоголь обычно представляются какими-то противоположными полюсами русской культуры. Между тем сам Гоголь не только настойчиво подчеркивал свою исключительную близость с Пушкиным, но и неустанно напоминал о том, что Пушкину он обязан тем, что стал Гоголем. Если верить так называемой «Авторской исповеди», именно Пушкин отвратил Гоголя от литературных мелочей и впервые заставил его «взглянуть на дело сурьезно». Мало того! Он отдал ему «свой собственный сюжет, из которого он хотел сделать сам что-то в роде поэмы и которого, по словам его, он бы не отдал другому никому. Это был сюжет „Мертвых душ“». Но и это еще не все! «Мысль „Ревизора“ принадлежит также ему...»

Гоголевские признания не следует, однако, принимать на веру. Кое-какие сомнения на этот счет возникают сразу же.

Итак, сюжет «Мертвых душ»... Мы достоверно знаем (из письма Гоголя Жуковскому) лишь то, что Пушкин был среди немногих лиц, посвященных в замысел Гоголя (работа над «Мертвыми душами» начиналась в глубоком секрете). Сохранилось еще письмо Гоголя Пушкину от октября 1835 года, в котором автор сообщает, что он начал писать «Мертвые души» и что сочинение растянулось на предлинный роман. Но, во-первых, из текста письма никак не следует, что сюжет «предлинного романа» был получен от Пушкина, а во-вторых, есть веские основания подозревать в самом этом письме позднейшую гоголевскую мистификацию...

Первое упоминание о ключевой роли Пушкина в замысле «Мертвых душ» появляется только в письме Плетневу (другу Пушкина) от 28/16 марта 1837 года — вскоре после того, как Гоголь получил известие о смерти поэта: «Ничего не предпринимал я без его совета. Ни одна строка не писалась без того, чтобы я не воображал его перед собою. <…> Боже! Нынешний труд мой, внушенный им, его создание...» Через два дня Гоголь дословно повторит это признание в письме к московскому литератору Михаилу Погодину, но с важным прибавлением: «Ничего не предпринимал, ничего не писал я без его совета. Все, что есть у меня хорошего, всем этим я обязан ему. И теперешний труд мой есть его создание. Он взял с меня клятву, чтобы я писал, и ни одна строка его не писалась, чтобы он не являлся в то время очам моим». Между тем еще в ноябре 1836 года в письме Жуковскому Гоголь просит корреспондента поделиться соображениями о том, «какие смешные курьезы могут быть при покупке Мертвых душ», а заодно просит расспросить на тот же предмет Пушкина. Не правда ли: странная просьба (да еще через посредника!), обращенная к тому, кто подарил задушевный, выношенный сюжет?

С «Ревизором» и того страннее. О том, что Пушкин имеет хоть какое-то отношение к «Ревизору», Гоголь ни словом не обмолвился в течение пяти лет после премьеры, вплоть до 1841 года. А в заграничных письмах он отзывался о своей комедии с каким-то демонстративным презрением. 25 января 1837 года (заметим: Пушкину остается жить немногим больше двух недель) Гоголь пишет своему другу Прокоповичу: «Да скажи, пожалуйста, с какой стати пишете вы мне все про „Ревизор“? <…> Во-первых, я на „Ревизора“ — плевать, а во-вторых... к чему это? <...> И если бы появилась такая моль, которая бы съела внезапно все экземпляры „Ревизора“, а с ними „Арабески“, „Вечера“ и всю прочую чепуху, и обо мне, в течение долгого времени ни печатно, ни изустно не произносил никто ни слова, — я бы благодарил судьбу». Полноте! Разве можно так запросто плевать (пусть даже и Гоголю) на сочинение, «мысль» которого внушена Пушкиным?.. И можно ли внушенное Пушкиным сочинение называть «чепухой», ставя его в один ряд с юношескими «Вечерами...»?

Владимир Набоков, автор блестящей книги о Гоголе, не особенно доверял своему герою. Не доверял он и его рассказам о всеобъемлющем влиянии Пушкина. При этом, как убежденный суверенный модернист, Набоков явно не мог понять, что, собственно, побуждало Гоголя к подобным утверждениям: «По какой-то причине (может быть, от ненормальной боязни всякой ответственности) Гоголь старался всех убедить, будто до 1837 года, то есть до смерти Пушкина, все, что он написал, было сделано под влиянием поэта и по его подсказке». (Заметим, что Гоголь утверждал даже большее: под влиянием Пушкина им написано вообще все лучшее, в том числе и то, что появилось после смерти Пушкина.) Позднейшие биографы — вскормленные уже на постмодернистских представлениях — усмотрели в заявлениях Гоголя не страх ответственности, а хитрый расчет: преувеличивая близость своих отношений с Пушкиным, Гоголь-де закреплял свое положение во влиятельном кружке писателей, ловко устраивал свою литературную и житейскую карьеру.

Оба объяснения во всяком случае неполны: о «завещания Пушкина» Гоголь рассказывал и тем, у кого подобные рассказы вызывали раздражение, — например, Сергею Аксакову, считавшему, что Пушкин не понимал истинного значения и масштабов гения Гоголя. Кроме того, Гоголь любил распространяться об этом уже на вершинах своей славы, когда указание на то, сколь многим он обязан Пушкину, скорее должно было умалять масштабы его собственных заслуг...

Истоки пушкинского мифа Гоголя надо искать в его культурном воспитании — одновременно архаическом и романтическом. Вынесенное из домашней атмосферы архаическое представление о необходимости «патронажа» совместилось с романтическим представлением о Мастере-Учителе, литературном божестве. На роль литературного божества Гоголь избрал Пушкина — отчасти в силу тонкой интуиции, отчасти, может быть, в силу провинциальности литературных вкусов (в Нежине Пушкин считался наимоднейшим автором, меж тем как в Петербурге его слава шла на убыль).

Пушкин — в соответствии с новейшим романтическим каноном — виделся Гоголю как бы в двойном измерении («Пока не требует поэта / К священной жертве Аполлон...»). Пушкин-человек — даровит, исключительно ярок, но не свободен от множества земных недостатков (Гоголь охотно рассказывал историю о своем первом визите к Пушкину: «Верно всю ночь работал? — „Как же, работал... в картишки играл!“»). Пушкин-поэт — иное дело. Свои восторженные представления о Пушкине как поэтическом гении Гоголь выразил в статье «Нечто о характере поэзии Пушкина», опубликованной еще при жизни героя: «При имени Пушкина тотчас осеняет мысль о русском национальном поэте... Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет. В нем русская природа, русская душа, русский язык, русский характер отразились в такой же чистоте, в такой очищенной красоте, в какой отражается ландшафт на выпуклой поверхности оптического стекла». (Интересно вообразить, как отреагировал живой Пушкин на эту патетику. Был польщен? Смутился? Растрогался? Почему-то кажется, что расхохотался...)

С Пушкиным-человеком можно обсуждать перспективы трудоустройства; на него можно обижаться; его можно порицать за легкомыслие (из письма Погодину 1833 года: «Пушкина нигде не встретишь, как только на балах. Так он протранжирит всю жизнь свою, если только какой-нибудь случай, и более необходимость, не затащат его в деревню»). Зато в другом измерении Пушкин — божество. Даже рассказанные им светские анекдоты превращаются в сакральную эманацию высокого искусства.

Именно острые словечки, сплетни, анекдоты, на которые Пушкин был так щедр, обильно переходили в гоголевские сочинения: Гоголь как бы поглощал частички литературного божества, получая таким образом часть его силы и славы. В повестях Гоголя выявлено немало анекдотических сюжетов, восходящих к Пушкину (в частности, зафиксированных в пушкинском дневнике за конец 1833–1834 гг.). Таковы упоминание о танцующих стульях в Ведомстве Придворной конюшни («Нос»); рассказы о дерзких грабежах в центре Петербурга («Шинель»); история скандального разрыва молодых супругов Безобразовых (вторая редакция «Портрета»)... Вероятно, пушкинских анекдотов, растворенных в текстах Гоголя, в действительности даже больше: не все же устные рассказы Пушкина зафиксированы в его дневнике и письмах!.. Аллюзии к анекдотическим историям, рассказанным Пушкиным, порою кажутся совершенно излишними: для сюжета гоголевских повестей они имеют второстепенное значение; иногда это даже не пересказ или обработка той или иной истории, а просто беглая отсылка к ней. Видимо, сам факт пушкинского происхождения использованных анекдотов (точнее даже сказать: тот факт, что эти анекдоты были пропущены сквозь уста Пушкина) был для Гоголя куда важнее их собственно сюжетной роли...