Чтение онлайн

Нет никаких оснований предполагать, что связь с Пушкиным в «Ревизоре» и «Мертвых душах» (в той мере, в какой она действительно имела место) качественно отличалась от использования пушкинского материала в петербургских повестях. Что бы ни утверждал Гоголь, «пушкинское» в главнейших произведениях Гоголя нужно, видимо, искать не в «главном» — в сюжете, идеях, характерах, а во «второстепенном». Затасканность и традиционность сюжета «Ревизора» отмечалась многими критиками, увидевшими в комедии инсценировку расхожего анекдота. Сам Гоголь (в беседах с современниками) указывал, что сюжет «Ревизора» подсказан пушкинским рассказом о приключениях литератора и чиновника Павла Свиньина в Бессарабии. Но в действительности свиньинская история (молодой чиновник, призванный исследовать законы и установления новоприобретенного края, превысил свои полномочия и возбудил в местной знати необоснованные надежды), имеет к «Ревизору» лишь самое косвенное отношение. «Пушкинское» обнаруживается скорее в деталях. За некоторыми из них узнаются рассказы Пушкина о его путешествии в Оренбург осенью 1833 года и о последующем пребывании в Болдине (этими рассказами Пушкин, видимо, делился с Гоголем вскоре по возвращении из путешествия, в зиму 1833–1834 года).

Особенно много отсылок к рассказам Пушкина обнаруживается в рукописных редакциях «Ревизора»: это и сообщение о том, что Пушкин сочиняет только изрядно выпив (пересказ подобных слухов — в письме Пушкина к жене); это и приписывание Пушкину всяких дурацких стишков (о чем Пушкин упоминает в дневнике). Некоторые из пушкинских рассказов развились в самостоятельные мотивы. Так, в письмах к жене Пушкин жаловался на слугу («человека»), отравившего все путешествие своим претенциозным хамством: развязный тип с тоном московского канцеляриста, ест барских рябчиков, пьет барскую мадеру, «по станциям называет меня то графом, то генералом». Пушкинский «человек» явно запал в память Гоголю. «Тон московского канцеляриста» материализовался и развился в фигуре Хлестакова (который стал настоящим канцеляристом, хотя и петербургским); не был забыт и слуга, склонный повышать барина в чине из собственных корыстных видов. В окончательном тексте «Ревизора» хитрый Осип искусно уклоняется от прямого ответа на вопрос о чине хозяина («Чин известно какой»); обитатели уездного города сами будут достраивать статус юного вельможи до необходимого градуса, сообразно со своими ожиданиями и надеждами. А вот в ранней редакции Осип повышает в чине своего худосочного барина таким же манером, каким делал это пушкинский человек: «Да чин не небольшой, что-то так не меньше полковника, коли еще не больше...» Так — полковником — и будут именовать Хлестакова обитатели уездного городка вплоть до неожиданной развязки...

Пушкинские анекдоты — своего рода мотивный субстрат гоголевской комедии: в ходе работы над ее текстом «пушкинизмы» будут удалены или трансформированы. По-видимому, сходным образом обстояло дело и с «Мертвыми душами». «По-видимому» — потому что самые ранние редакции «Мертвых душ» до нас не дошли. О том, что там было «пушкинского», мы можем судить только по чудом сохранившимся остаткам раннего слоя. Так, в первой из дошедших до нас редакций «поэмы» описание деревни Плюшкина было украшено такой подробностью: «Изб было столько, что не перечесть. Они были такие старье и ветхость, что можно было дивиться, как они не попали в тот музей древностей, который еще не так давно продавался в Петербурге с публичного торга, вместе с вещами, принадлежавшими Петру Первому, на которые однако ж покупатели глядели сомнительно». Описание плюшкинской деревни отсылает к событиям петербургской жизни первой половины 1830-х годов. «Музей древностей» — это так называемый «Русский музеум», собранный неутомимым Павлом Свиньиным и выставленный им на распродажу весной 1834 года. Свиньин имел репутацию враля, поэтому распродажа эта послужила предметом скептических обсуждений, о которых Пушкин упомянул в своем дневнике: «Говоря о Свиньине, предлагающем Р. Академии свои манускрипты XVI века, Уваров сказал: „Надо будет удостовериться нет ли тут подлога. Пожалуй, Свиньин продаст за старинные рукописи тетрадки своих мальчиков“». Наверняка Пушкин пересказывал этот разговор Гоголю (тот как раз усиленно домогался профессорской позиции и просил Пушкина похлопотать за него перед Уваровым, тогдашним министром просвещения).

Кое-что пушкинское сохранилось, однако, и в последней редакции «поэмы». Отголоски пушкинских рассказов звучат в слухах, возникших в городе NN вокруг фигуры Чичикова и его таинственной аферы. Чиновники заподозрили в Чичикове делателя фальшивых ассигнаций, разбойника и даже... Наполеона-антихриста!.. Это живо напоминает один из эпизодов путешествия Пушкина по пугачевским местам: бердские казаки, к которым Пушкин приехал записывать предания о Пугачеве, сочли его разбойником (интересовался мятежным самозванцем, стало быть — «подбивал под пугачевщину»), фальшивомонетчиком (подарил старухе за рассказы и песни целый червонец, новенький и блестящий, — стало быть, фальшивый!) и, наконец, антихристом («потому что вместо ногтей на пальцах когти!»)... По свидетельству Владимира Даля, Пушкин над этой казацкой бдительностью «много смеялся».

Если связь гоголевских текстов с Пушкиным сводилась в основном к подобным деталям, то никаких акций «торжественной передачи» замыслов, идей и сюжетов не было и быть не могло: Гоголь вылавливал пушкинские рассказы, анекдоты, остроты буквально из воздуха и пользовался ими безо всякой санкции. Скорее всего, именно по поводу подобных гоголевских заимствований Пушкин и говорил, смеясь, в близком кругу: «С этим малороссом надо быть осторожнее: он обирает меня так, что и кричать нельзя» (свидетельство домашних Пушкина, зафиксированное его биографом П. Анненковым). Если бы Пушкин сам вручал материал литературному собрату, то жалобы — хотя бы и сколь угодно шутливые — были бы с его стороны совершенно неуместны.

Все изменилось со смертью Пушкина. Гоголь, конечно, был ею искренне удручен. Но, с другой стороны, эта смерть открывала вакансию Первого Писателя современности. На это место и начинает претендовать Гоголь. При этом он всячески стремится легитимизировать свои претензии, обосновать право стать «Пушкиным сегодня». Использование пушкинских анекдотов для такого статуса давало немного оснований. Требовалось оформить былые литературные отношения как передачу литературного первенства. Теперь в уникальном характере отношений с Пушкиным нужно было убедить окружающих и — может быть, в первую очередь — самого себя.

Новому Гоголю потребны были и новые отношения с покойным. Так «Мертвые души» превратились в исполнение завещания Пушкина. Затем Пушкин выдвинулся и в связи с «Ревизором». Весной 1841 года Гоголь шлет из Италии Сергею Аксакову «Отрывок из письма к приятелю», который должен был сопровождать новое издание «Ревизора». Посылку Гоголь снабдил особым пояснением: «Здесь письмо, писанное мною к Пушкину, по его собственному желанию. Он был тогда в деревне. Пиеса игралась без него. Он хотел писать полный разбор ее для своего журнала и меня просил уведомить, как она была выполнена на сцене. Письмо осталось у меня неотправленным, потому что он скоро приехал сам».

Давно установлено, что это письмо не могло быть написано в 1836 году: слишком много в нем фактических противоречий и несообразностей (Пушкин, вопреки Гоголю, не собирался писать разбора «Ревизора»; статья для «Современника» была сразу поручена другому литератору; «письмо» датировано 25 мая 1836 г.: Гоголь утверждает, что Пушкин находился тогда в деревне; на самом деле Пушкин вернулся в Петербург уже 23 мая... И т. д., и т. п.!) По всем признакам «письмо Пушкину» было сочинено четыре года спустя после смерти Пушкина, незадолго до отправки текста в Москву.

Но язык не поворачивается назвать это письмо «фальшивкой». В некоторых отношениях это действительно письмо Пушкину — письмо, которого Гоголь не успел написать своевременно и дописывал через несколько лет. Странное чувство испытываешь, когда читаешь его финальные строки... «Я хотел бы убежать теперь Бог знает куда, и предстоящее мне путешествие, пароход, море и другие, далекие небеса, могут одни только освежить меня. Я жажду их, как Бог знает чего. Ради Бога, приезжайте скорее. Я не поеду, не простившись с вами. Мне еще нужно много сказать вам того, чт'o не в силах сказать несносное, холодное письмо...» Гоголь уехал из Петербурга за границу, не простившись с Пушкиным. Он намекал на то, что его вины в том нет. Но, может быть, на самом деле все было не так просто? Переписывая задним числом историю, не изживал ли Гоголь задним числом и тяготевшее над ним чувство вины?..

От такого письма уже один шаг до объявления, что и самая «мысль» «Ревизора» принадлежит Пушкину!.. Да что там! Пушкин вообще был первым, кто постиг сущность дарования Гоголя. Об этом сообщается в «Авторской исповеди» (непосредственно перед рассказом о передаче сюжета «Мертвых душ» и «мысли» «Ревизора»): «... он мне сказал: „Как с этой способностью угадывать человека и несколькими чертами выставлять его вдруг всего, как живого, с этой способностью, не приняться за большое сочинение! Это, просто, грех!“».

Разумеется, после оценки Пушкина судьба Гоголя изменилась радикально и навсегда... Но действительно ли говорил Пушкин Гоголю нечто подобное? В этом позволительно усомниться. И вот почему. Задолго до «Исповеди», в 1835 году (в той самой статье, где Пушкин представлен идеалом русского человека в его развитии, каким он явится через двести лет), Гоголь выделял важнейшую отличительную особенность предмета своего исследования: «Если должно сказать о тех достоинствах, которые составляют принадлежность Пушкина, отличающую его от других поэтов, то они заключаются в чрезвычайной быстроте описания и в необыкновенном искусстве немногими чертами означить весь предмет».