Чтение онлайн

Иными словами, доход вызывает привыкание. Предположим, мои доход и расходы растут каждый год: в следующем году мне потребуется больший доход, чтобы достичь данного уровня счастья. В действительности, на счастье больше влияет изменение в доходе, а не сам доход – если только вы не бедны. В этом отношении доход сильно отличается, скажем, от дружбы, потому что, если я в этом году заведу больше друзей, это будет оказывать на мое счастье постоянное действие – я не буду воспринимать их как должное, и мне не потребуется заводить еще больше друзей в следующем году. Мы быстрее привыкаем к вещам, которые можно приобрести за деньги, чем к тем, что нельзя, привыкаем к товарам быстрее, чем к отношениям.

Поскольку большинство людей не может спрогнозировать эффект привыкания к доходу и тратам, налогообложение и здесь играет полезную роль, как и с другими формами зависимостей – например, в случае курения. Налоги удерживают нас от переработки, от того, чтобы бежать по беговой дорожке, которая дает меньше прироста в счастье, чем мы ожидали.

Если мы соединим тезис о привыкании с тезисом о стремлении к статусу, у нас появится сильный аргумент в пользу того, что до определенного уровня налоги не так уж неэффективны, как принято думать. Скорее нам требуется налог на трудовые доходы, чтобы поддерживать приемлемый баланс между жизнью и работой. Наоборот, сокращение налогов, конечно, увеличит производительность, но приведет ли оно к улучшению качества жизни?

• В любом случае дополнительный доход приводит к все меньшему увеличению счастья по мере того, как люди становятся богаче [443] . Это был традиционный аргумент в пользу перераспределительного налогообложения, и современные исследования счастья его подтверждают. Этот аргумент работает внутри одной страны и применительно к разным странам. В бедных странах дополнительный доход обеспечивает гораздо больший прирост счастья, чем в богатых, и вот почему помощь странам третьего мира должна стать одной из важнейших этических целей западного общества. Более того, для политики, которая наверняка будет способствовать увеличению несчастья, как, например, более либеральные законы об азартных играх, никогда не могут быть оправданием доходы, которые она принесет. Доход – это еще не все.

• На самом деле, счастье зависит от вашей внутренней жизни ни чуть не меньше, чем от внешних обстоятельств [444] . С помощью образования и практики возможно улучшить внутреннюю жизнь – принять себя и посочувствовать другим. В большинстве из нас заключена глубокая позитивная сила, которую можно выпустить на волю, если мы преодолеем наши негативные мысли. Развитие этой внутренней силы характера должно стать одной из основных целей образования. Для взрослых существует целый ряд духовных практик, которые помогают обрести душевный покой: от буддистской медитации до позитивной психологии. Тем, кто страдает, как показывают факты, хорошо помогает когнитивная терапия. А тем, кто находится на пике несчастья, психотропные препараты и когнитивная терапия помогли, возможно, больше, чем любые иные изменения, происшедшие за последние пятьдесят лет, и мы можем ждать дальнейших крупных прорывов.

• В публичной политике легче устранять несчастья, чем увеличивать счастье [445] . Это происходит от того, что причины несчастья более очевидны, особенно если выйти за рамки семейного круга. К тому же придавать особое значение устранению несчастий правильно с моральной точки зрения. Так что подобные меры должны занимать важное место в публичной политике. На Западе самая несчастная группа людей – это страдающие психическими заболеваниями. Мы знаем, как помочь большинству больных, но только четверть из них сейчас получает лечение. Мы в долгу перед этими людьми.

Учитывая все это, правы или не правы экономисты в том, как они подходят к нашим проблемам? [446] Отчасти да, отчасти нет. Что касается правоты: каждый индивид знает себя лучше, чем кто-либо другой. Следовательно, для всех будет очень выгодно, если мы будем свободно обмениваться друг с другом товарами и услугами – включая наш собственный труд. Именно так происходит там, где существуют крупные рынки с доступной информацией, и все могут влиять друг на друга только через добровольный обмен. Экономисты правильно показали, что, если такие условия существуют и обеспечивается исполнение контрактов, исход может быть полностью «эффективным». Иными словами, каждый будет счастлив настолько, насколько возможно, и при этом никто не станет несчастнее. Этот важный тезис позволяет объяснить невероятный успех послевоенного капитализма в производстве материальных благ.

Но почему эти блага не гарантируют рост личного счастья? Причина в том, что многие из вещей, которые нас по-настоящему трогают, мы получаем не через добровольный обмен. Да и наши вкусы, ожидания и нормы не остаются неизменными – и это тоже сказывается на счастье.

Есть столько разных способов, с помощью которых другие люди оказывают воздействие на нас, что добровольный обмен всего лишь малая часть истории. Например, прямое влияние на нас оказывает наше восприятие того, как живут другие люди. На наших детей это влияет еще сильнее. Реклама тоже воздействует на наше восприятие. Во многом вопреки нашей воле на нас влияет преступность на улицах, приветливость района, в котором мы живем, и, возможно, то, насколько у коллег наших супругов сильна тяга к соблазнению окружающих. Вот почему у нас есть законы и кодексы, регулирующие всякого рода институты и поведение, выходящие далеко за рамки простого обеспечения исполнения добровольных контрактов.

Более того, наши ценности могут меняться. За последние сорок лет индивидуализм усилился, особенно в Великобритании и Соединенных Штатах. На нас все больше влияния оказывают чрезмерные версии «выживания наиболее приспособленного» (Чарльз Дарвин) и «невидимой руки» (Адам Смит) [447] . Результатом этого стал хорошо описанный спад доверия.

Наши лидеры используют все более жесткие выражения, чтобы описать мир, в котором мы живем. Они все меньше говорят о защищенности и сообществе и все больше – о конкурентной борьбе. Они утверждают, что мы больше не можем позволить себе защиту. Большинство экономистов согласится с тем, что это нонсенс. По мере того как мы становимся богаче, мы можем свободно выбирать, какую часть этого дополнительного богатства направить на улучшение уровня жизни, а какую – на стабильность на рабочем месте, в пожилом возрасте и в местном сообществе. Цель политики – сделать мир более приветливым местом, а не превратить в полосу препятствий.

Итак, какова моя картина лучшего общества, в котором люди испытывают меньше угроз и меньше давления и могут по-настоящему воспользоваться тем, что современная наука положила конец скудости и дефициту? Что мы должны изменить, если нашей целью станет достижение более счастливого образа жизни? [448]

• Мы должны проводить мониторинг уровня счастья в наших странах так же тщательно, как изучаем уровень дохода.

• Мы должны переосмыслить наше отношение ко многим известным вопросам. Мы должны признать роль, которую играют налоги в сохранении баланса между работой и жизнью. Нас должна беспокоить тенденция оплаты, привязанной к трудовым показателям, и поощрения гонки за успехом. В отношении мобильности мы должны учитывать связанную с ней тенденцию к росту преступности и ослаблению связей в семье и в сообществе.

• Мы должны больше тратить на помощь бедным, в особенности третьему миру. Соединенные Штаты в настоящее время тратят 0,13 % своего дохода на помощь зарубежным странам, Великобритания – 0,31 % [449] . Мы теперь лучше понимаем, как расходовать деньги [450] . Если хотите облегчить голод и страдания – вот готовый путь. Мы должны с гордостью сделать это целью процветающих обществ.

• Мы должны уделять больше времени проблеме психических заболеваний. Это величайший источник несчастья на Западе, и счастливцы должны обеспечить лучшие условия для тех, кто страдает. Психиатрия должна быть важнейшей областью медицины, а не одной из наиболее непрестижных ее областей.

• Для улучшения семейной жизни нам нужно ввести больше практик, обеспечивающих поддержку семьи на работе: более гибкое расписание, больше отпусков по уходу за ребенком или упрощенный доступ к детским учреждениям.