Чтение онлайн

— Ну что, папа, что я тебе про него говорила?

— Оставьте его в покое. Повторяю, он очень хороший человек. Жаль, что не все его могут понять!

Я был очень благодарен деду, что он действительно чувствовал, по-настоящему понимал и прощал моему дяде все его негативные черты, понимая, что нельзя его судить по меркам обычных людей.

В политике Сталина я тогда почти ничего не понимал, но знал, что при нем мы одержали победу в войне. На мои вопросы о сталинском времени взрослые особо не распространялись, намекая, что я еще слишком мал, и говорили о каких-то репрессиях и развенчанном культе личности. Но дядя Юра не стеснялся и именовал Сталина главным бандитом в стране. Его откровенность вызывала у меня массу вопросов, и он рассказал мне историю из своего детства, после чего я больше никогда не мог осуждать его за резкость и грубость высказываний.

Случилась эта история еще до войны в одном из районных центров Подмосковья, где жила их семья, состоящая из отца, матери, старшего брата и его. Отец, имевший университетское образование, работал инженером-агрономом в колхозе и числился на хорошем счету. Был у них свой дом, и жили они в достатке. Мать воспитывала детей и занималась домашними делами. Все шло хорошо и счастливо. Но однажды отец пришел с работы домой в подавленном состоянии, он отказался от обеда и наглухо закрылся в своей комнате. Домашние почувствовали неладное, но беспокоить его не решались. Он же, как зверь в клетке, метался из угла в угол и без перерыва курил. Через некоторое время он вышел из комнаты, и показалось, что постарел отец как минимум лет на десять. Из глаз его сочились скупые мужские слезы.

— Боря, что случилось? Жена и дети осознали серьезность происходящего, в едином порыве бросились к нему, желая оказать моральную поддержку, а сами уже приготовились к самому худшему. Предчувствия их не обманули. Оказалось, что лучший друг отца — колхозный инженер-техник — был арестован по обвинению во вредительстве колхозного имущества. Человек этот, как и семья его, неоднократно бывали в их доме, дети дружили, а мужчины любили часто и подолгу засиживаться за душевными разговорами. Следователь уже успел пригласить отца к себе в ведомство и в ходе «доверительной беседы» недвусмысленно рекомендовал ему проявить «сознательность» в даче показаний на «затаившегося в тылу врага народа». Борис Юрьевич не верил ничему из того, в чем обвинялся его друг, но понимал, что органы уже все решили и требуют от него лишь формальностей. Прощаясь, следователь с улыбкой сказал, что не сомневается в правильности решения товарища агронома, но все же дает ему время все взвесить и самостоятельно сделать единственно правильный вывод. Но «правильного» вывода Борис Юрьевич не мог сделать, несмотря на всю его очевидность. По его мнению, любое из решений этой «дьявольской задачки» было неправильным, и в любом случае он проигрывал. Об этом он и рассказал своей жене и детям.

— А может, Петр Николаевич все же того?… Враг народа. Чужая душа — потемки. Кто его знает?

— Что ты мелешь, ты прекрасно знаешь, что он ни в чем не виновен. Только давай не врать самим себе и тем более детям!

— А о нас ты подумал? Что будет с нами? Чистеньким захотел быть? Петру твоему уже никто не поможет, и ты это прекрасно знаешь, только наши дети тут при чем?

— Да разве ты не понимаешь, что жить я тогда не смогу, в глаза им взглянуть не осмелюсь! Лучше уж застрелиться тогда!

— Ишь ты, Христос новоявленный выискался, недаром, что из семьи священника. Только учти, что благородство твое никто не оценит, а горе оно принесет всем нам!

— Что же они со всеми нами сделали? Ведь видели, что происходит, да старались не думать! Ведь в безмолвных рабов превратили всю страну. Даже себе правду сказать боимся!

Так и сидел он на стуле в центре комнаты и курил без остановки. И впервые ему никто не делал замечаний насчет курения. Потом мать с отцом, уже не стесняясь детей, открыто ревели и кричали друг на друга, затем мирились и обнимались и снова выли и кричали. Все это разворачивалось на глазах у мальчика Юры, которому было в ту пору уже десять лет. И хотя многого он еще не понимал тогда, но уже чувствовал в сердце своем ненависть к неизвестным людям, разбившим счастливую жизнь их семьи и поселившим в ней страх и ужас. Ужас он еще испытывал и оттого, что из речей родителей понял, что его друг и одноклассник Витька скоро будет объявлен сыном врага народа, а что бывает с такими детьми, он уже знал. Но раньше казалось ему, что враги народа — сплошь злодеи и шпионы-вредители, здесь же все было совершенно не так. Всем своим детским сердцем мальчик ощущал чудовищную несправедливость и чью-то ужасную ошибку. А теперь такая ошибка может случиться и с ними. И даже увидеться с Витькой ему было строго-настрого запрещено. Но ведь Витька ни в чем не виноват, не виноват и дядя Петя! Он знал и чувствовал это всей своей детской чистой душой. Почему же нужно притворяться и молчать, когда всего лишь необходимо сказать правду и спасти друзей? Но видя ужас в родительских глазах, он догадывался, что все намного сложнее и страшнее, чем ему кажется. Но как же поступит отец?

А Борис Юрьевич у следователя принял, поистине, соломоново решение — сохранять нейтралитет и ни в коем разе не признавать в своем друге затаенного врага. Правда и защищать он его отказывался, сославшись на недостаток сведений — работали ведь они по разным направлениям. «Может, что и было, только мне об этом неизвестно, меня не подводил». А по поводу дружбы, «так со всеми вроде отношения неплохие». Да и не в интересах общего колхозного дела было ему ссориться и враждовать с инженером-техником, от которого зависело напрямую выполнение его участка работы.

Вот, казалось бы, и все, казалось, что пронесло. Но после выяснилось, что следователь копал и под него, вменяя ему низкую бдительность и несознательное поведение, и только лишь благодаря заступничеству председателя колхоза, пользующегося в области почетом и уважением, удалось отвести угрозу в сторону. Председатель, обличенный доверием партии и органов, не колеблясь, подписал все нужные бумаги на техника, который по сути уже был для его колхозного дела отрезанным ломтем. «Нечего нюни разводить, когда вопрос уже решен!» Но за агронома он твердо решил вступиться — понимал, что без хороших специалистов ему не справиться и самому можно будет скоро загреметь под какую-нибудь статью в случае срыва плана. Правда, в должности все-таки Бориса Юрьевича понизили, как не очень сознательного элемента, но после всего произошедшего даже и расстраиваться на этот счет не стоило. Все-таки семья не пострадала, да и совесть свою если и замарал, то самую малость, хоть и мучился потом всю жизнь.

— И все-таки, Борис Юрьевич, действовал ты со следователем неразумно, — председатель, перехватив колючий взгляд своего агронома, заерзал в кресле, достал из шкафа бутылку коньяка с двумя стопками и наполнил их почти доверху, — нам с тобой дальше вместе жить и дело делать, нам детишек воспитывать. А с Петром и без нас вопрос был уже решенный, вот так-то, брат! Только очень тебя прошу, ты в следующий раз не забывай, что отец у тебя священник. Я уже ничем тебе не смогу подсобить.

— Спасибо! — Борис Юрьевич встал из-за стола и, не притронувшись к стопке, вышел из председательского кабинета.

Десятилетний мальчик Юра видел душевный надлом своего отца, жалел его и, казалось, стал намного больше его понимать. Только с этого времени в отцовых глазах появился новый оттенок глубокой, немой тоски и грусти, и это была его плата за спасение семьи. По понятным причинам разговоры на «скользкие» темы в доме были под строжайшим запретом. Но вечер тот, когда отец с матерью на семейном совете в присутствии детей решали их дальнейшую судьбу, стал самым страшным днем его детства. Страх и ненависть проникли в сердце еще недавно открытого и радостного паренька. Он рыдал в подушку, ощущая несправедливость и невозможность, что-то исправить. Как же он жалел друга своего Витьку, который без вины в короткий срок превратился из советского школьника в сына врага народа. Но почему все молчат, почему прикладывают пальцы к губам и предлагают раз и навсегда забыть их имена? Разве это честно?

Я смотрел на дядю Юру, устремившего свой печальный светлый взгляд в сторону едва различимой линии горизонта. На заливе был полный штиль и отлив. Мы хранили молчание, и я боялся первым его нарушить — уж больно велико было мое потрясение от его рассказа. Вечернюю тишину разбавляли крики чаек, но они нам не мешали. Мне казалось, что все, о чем я только что услышал, не могло происходить в нашей стране на самом деле, а вместе с тем эта история была подлинной правдой, в чем я ни на секунду не сомневался. И вдруг дядя весь как-то странно задрожал, резко отвернулся от меня, и я понял, что он напрягает все свои силы, чтобы не разрыдаться. Но все-таки слезы против воли побежали по его щекам, и он был вынужден достать носовой платок.

— Какой ты все же счастливый, Сашка! — дядя положил мне руку на плечо и заботливо погладил по голове.

В тот момент я впервые поймал себя на мысли, которая меня глубоко поразила и тронула почти до слез. Несмотря на то, что мы с моим дядей Юрой не были родственниками по крови и виделись в основном только летом на даче, я почувствовал, что этот противоречивый, вспыльчивый и рассеянный человек был мне намного ближе, дороже и понятнее, чем многие из самых близких родственников. Я чувствовал, что по-настоящему люблю его. Люблю потому, что он не похож ни на кого другого, потому что он всегда искренен и не притворяется, потому что он умеет радоваться жизни и страдать. Люблю потому, что он открыл и заразил меня путешествиями в те миры и сферы, куда не купить билет ни за какие деньги и возможности. Люблю потому, что он настоящий.