Чтение онлайн

— О, я хочу столького, — сказала Клаудиа. — Лучше бы я ничего не хотела или, во всяком случае, перестала бы хотеть.

Может, тогда бы…

— Значит, то, что вы продолжаете любить мужа, вам кажется бедою?

— Я не знаю, люблю ли я его, — сказала Клаудиа. — А порою мне кажется, что и не любила. Слишком легко я от него освободилась. Как вы от Беттины, а вы, я думаю, ее не любили.

— А он? Он не пытался помириться с вами, так легко отпустил?

— Он в году раза три ездит на конгрессы неврологов, — сказала Клаудиа без всякого огорчения. — Развод еще не успели оформить, а у него уже была подруга в Монтевидео. Он сам мне рассказал об этом, чтобы я не мучилась, как он, наверное, считал, ну, скажем… чувством вины.

Они видели, как Фелипе поднялся по трапу правого борта, где стоял Рауль, и как оба пошли по коридору. На палубу спустилась Беба и села в кресло, где до того сидела ее мать. Они улыбнулись ей. Беба улыбнулась им. Бедная девочка, все время одна.

— Хорошо здесь, — сказал Медрано.

— О да, — сказала Беба. — Я не могу больше на солнце. Хотя пожариться люблю.

Медрано хотел было спросить, почему она не купалась, но удержался. «Можно попасть впросак», — подумал он, досадуя, что прервался разговор с Клаудией. Клаудиа спросила что-то насчет пряжки, которую Хорхе нашел в столовой. Медрано закурил и сел поглубже в кресло. Чувство вины, слова, слова. Чувство вины. Разве такая женщина, как Клаудиа, может… Он окинул ее взглядом, всю, с ног до головы, и увидел, что она улыбается. Беба оживилась и доверчиво придвинула свое кресло поближе к ним. Наконец-то она разговаривает по-серьезному, со взрослыми. «Нет, — подумал Медрано, — не может у нее быть никакого чувства вины. Мужчина, теряющий такую женщину, — вот кто виноват. Но, может быть, он не любил ее, я ведь сужу со своей точки зрения. А я просто восхищен ею, и чем больше она мне открывается и рассказывает о своей слабости, тем более сильной и прекрасной мне кажется. И думаю, что не морской воздух тому причиной…» Достаточно на мгновение вызвать в памяти (он даже не вспоминал ни образов, ни слов, все это было в нем само по себе и составляло единую и определенную часть его жизни) женщин, с которыми у него когда-то были близкие отношения, женщин сильных и слабых, тех, что идут впереди, и тех, что тащатся за тобою следом. Клаудиа, безусловно, была достойна восхищения, ему стоило лишь протянуть руку, и он знал, она возьмет его руку и поведет. Но куда они пойдут — было неясно, все было так зыбко, все дрожало и билось, внутри и снаружи, точно море и солнце, и ветер, гудевший в тросах. Это было мгновенное слепящее озарение, крик встречи, смутная уверенность. Как будто вслед за этим должно прийти что-то страшное и в то же время прекрасное, определенное, великолепный прыжок или непоправимое решение. И в этом хаосе, который вместе с тем был как музыка и как вкус его ежедневной сигары, уже предчувствовался не поддающийся просчету разрыв. Медрано высчитывал этот разрыв, как некое страшное расстояние, которое ему оставалось пройти.

— Держись крепче за запястье, — распоряжался Мохнатый. — Если сорвешься, костей не соберем.

Сидя на ступеньке, Рауль внимательно наблюдал за ходом тренировки. «Сдружились», — подумал он, восхищаясь тем, как Мохнатый поднимал вверх Фелипе, описав им в воздухе полукруг. Его восхищала сила и ловкость Атилио, правда, нелепый купальный костюм портил вид. Он задержал взгляд на пояснице, на руках, усеянных веснушками и заросших рыжеватыми волосами, и упорно не желал глядеть на Фелипе, который, сжав губы (должно быть, немного боялся), застыл вниз головой, а Мохнатый крепко держал его, широко расставив ноги, чтобы сохранить равновесие на ходившей под ним палубе. «Оп!» — крикнул Мохнатый, как, наверное, слышал, кричат эквилибристы в цирке Боэдо, и Фелипе соскочил на пол, тяжело дыша, в полном восторге от силы своего приятеля.

— Только не напрягайся, — советовал Мохнатый, делая глубокий вдох. — Чем свободнее держишь тело, тем лучше получится. А теперь сделаем пирамиду, следи внимательно, когда я скажу «оп». Оп! Нет, парень, нет, так ты вывихнешь руку. Я ж тебе мильон раз говорил. Вот был бы здесь Русито, ты бы увидел, как это делается, увидел бы.

— Чего ты хочешь, нельзя же сразу научиться, — обиделся Фелипе.

— Ну ладно, ладно, я ничего не говорю, но ты шибко напрягаешься. Это я силу вкладываю, а ты просто прыгай, и все дела. Осторожно наступай мне на холку, и так вся шкура содрана.

Они сделали пирамиду, двойные австралийские ножницы не получились, зато так отличились в комбинированных прыжках, что заскучавший было Рауль разразился аплодисментами. Мохнатый скромно улыбнулся, а Фелипе решил, что они вполне достаточно подготовились к вечернему выступлению.

— Пожалуй, ты прав, парень, — сказал Мохнатый. — Перетренироваться тоже плохо, будет болеть все тело. Может, пойдем выпьем пивка?

— Нет, это попозже. Сейчас — под душ, я весь потный.

— Это хорошо, — сказал Мохнатый. — Микроб от поту дохнет. Ну а я пойду посижу с «Килмес-Кристаллом».

«Интересно, у них пиво — почти всегда „Килмес-Кристалл“», — подумал Рауль, но подумал затем, чтобы не надеяться напрасно, что Фелипе отказался от приглашения с умыслом. «Кто его знает, может, еще сердится». Мохнатый прошел мимо с зычным «Извиняюсь, молодой человек», обдав почти осязаемым луковым духом. Рауль не двинулся с места, пока по трапу не поднялся Фелипе с красно-зеленым полосатым полотенцем через плечо.

— Настоящий атлет, — сказал Рауль. — Вечером вы блеснете.

— А, ерунда. Я все еще не пришел в себя, иногда голова кружится, но самое сложное делает Атилио. Ну и жарища!

— Примешь душ и будешь как новенький.

— Да, душ — лучше всего. А вы что будете делать на вечере?

— Еще не знаю. Надо поговорить с Паулой, придумать что-нибудь поинтереснее. Мы обычно импровизируем в последний момент. Ничего хорошего, конечно, не получается, но люди не придирчивы. Ты весь мокрый.

— Ну да, от упражнений… А вы, правда, еще не знаете, что будете делать?

Рауль уже был на ногах, и они вместе пошли по коридору правого борта. Фелипе надо было бы подняться по другому трапу, там ближе до его каюты. Но в общем-то все равно, можно переходом пройти в другой коридор; хотя логичнее было бы подняться по трапу левого борта. То есть, раз он поднялся по правому трапу, значит, можно предположить, что ему хотелось поговорить с Раулем. Не наверняка, но вполне возможно. И он не сердится, хотя в глаза смотреть избегает. Он шел за ним по полутемному коридору, видел впереди яркое полосатое полотенце и подумал: сильный ветер взметнул бы его, точно плащ у возничего. Мокрые ступни оставляли влажные следы на линолеуме. Дойдя до перехода, Фелипе обернулся, оперся рукою о переборку. И опять, как и в прошлый раз, он не был уверен в том, что собирался сказать, и не знал, как это сказать.

— Ну ладно, пойду под душ. А вы что делаете?

— А я пойду полежу немного, если, конечно, Паула не очень храпит.

— Разве она может храпеть, такая молодая?

И залился краской, поняв, что смутился в присутствии Рауля при упоминании Паулы и что Рауль просто подтрунивает над ним, в конце концов, женщины, наверное, тоже храпят, как и все, и удивиться так, как он удивился, значило признаться перед Раулем, что он никогда и видеть не видел спящей женщины, женщины в постели. Но Рауль смотрел на него без всякой насмешки.

— Еще как храпит, — сказал он. — Не всегда, но иногда, особенно если приляжет после обеда. А когда храпят рядом, читать невозможно.

— Само собой, — сказал Фелипе. — Если хотите поболтать немного, заходите ко мне, я мигом приму душ. У меня никого нет, старик ходит читать в бар.

— Сказано — сделано, — согласился Рауль, он научился этому выражению в Чили, оно напоминало ему дни, проведенные в горах, дни счастья. — Ты мне дашь твоего табака, выкурить трубочку, свой я оставил в каюте.

Дверь его каюты находилась в двух шагах, но Фелипе, похоже, воспринял просьбу естественно, как жест, подводившей черту под неловкой ситуацией, после чего можно было спокойно двигаться дальше.

— Стюард — настоящий ас, — сказал Фелипе. — Вы видели когда-нибудь, чтобы он входил или выходил из каюты? Я — нет, но приходишь — и все прибрано, постель застлана… Погодите, сейчас дам табак.

Он швырнул полотенце в угол, включил вентилятор. И пока искал табак, рассказывал, как ему нравится электрическое оборудование каюты, какая замечательная ванная комната, до чего хорошее освещение, продумано все до мелочей. Стоя спиной к Раулю, он наклонился к нижнему ящику комода, поискал табак. Нашел и протянул Раулю, но тот словно не замечал протянутой руки.

— Что такое? — спросил Фелипе, все еще протягивая руку.

— Ничего, — сказал Рауль, не беря коробку. — Смотрю на тебя.

— На меня? Ну…

— У тебя такое тело, девочек, наверное, покорил тьму.

— Ну… — повторил Фелипе, не зная, что делать с коробкой. Рауль взял коробку и, сжав его руку, притянул к себе. Фелипе вырвался, но назад не отступил. Казалось, он больше смущен, чем испуган, и когда Рауль шагнул к нему, он не двинулся с места, только опустил глаза. Рауль положил руку ему на плечо и медленно провел вниз по руке.