Чтение онлайн

– Я вспомнил, как она приезжала к нам, когда мы были детьми, и она сказала, что наше новое свидание почти походило на встречу с повзрослевшим братом. Энн очень надоело положение экономки и одиночество. Конечно мы стали очень близки, и одно повлекло за собой другое, – закончил Генри. – Я не мог жениться на ней, поскольку нуждался в деньгах. Никогда мне не было так плохо, как в тот день, когда я узнал, что она наследовала состояние своего пожилого родственника.

– Но ты мог жениться на ней до того, как она встретила Бирсфорда.

Генри смеется над моим негодованием:

– У меня были кое-какие трудности, разве ты не помнишь, Шарлотта? Кроме того, Энн не стала бы иметь со мной дела, ведь она решила выйти за Бирсфорда.

– Насколько я помню, ты был занят несколькими леди. Ты болван, Генри. – Мы сворачиваем во двор гостиницы. – Она, вероятно, знала, что тебя интересуют ее деньги.

– Да, – стыдливо подтверждает мой брат, – но я действительно люблю ее. По крайней мере, думаю, что люблю. Когда она сказала мне, что беременна, я ответил, что ребенок...гм...

– Эмма.

– Что Эмма не мой ребенок. – Он обращается главным образом к Шаду, делая попытку получить мужскую поддержку. – Так бывает, знаете, при таких обстоятельствах. Иначе... ну, в общем, это чертовски неудобно.

– Как ты мог! Негодяй! – Я, к удовольствию толкающихся во дворе конюхов и пассажиров, влепила брату пощечину.

Прибыла очередная почтовая карета, так что у нас обширная и благодарная аудитория.

– Да уж. Это почти так же неудобно, как погубить женщину, – говорит Шад, еще не уловивший невосприимчивость моего брата к иронии. – И если бы я ударил вас, Хейден, что испытываю большое искушение сделать, то красной отметиной на физиономии вы бы не отделались. Здесь миссис Хейден, – добавляет он, отдав поводья конюху.

– О Господи! – бормочет Генри, потирая красную щеку. – Как мама, Лотти?

Я пожимаю плечами.

– В основном по-прежнему. Папа ей совсем не помощник. Позволь, я пойду вперед и скажу ей, что ты здесь.

Когда мы поднимаемся наверх, я с удивлением вижу, что Энн завладела вниманием трех молодых красавцев: один рисует ее, второй восхищается ею, третий пишет и зачеркивает слова на клочках бумаги, периодически запуская руку в безупречные локоны. Подозреваю, он сочиняет о ней поэму. Эмма ползает по комнате под бдительным оком тети Ренбурн, которая направляет ее тростью, как пастух – ягненка.

Мама сидит за столом в компании бутылки. Когда я вхожу в комнату, она поднимает на меня глаза.

– Мое дорогое дитя! – с обычным драматизмом декламирует она. – Незапятнанной вернулась к материнской груди.

Я беру ее руку.

– Мама, я очень рада тебя видеть, но почему ты здесь?

Она поднимает на меня взгляд, и я вижу в ней себя. Наши глаза одного цвета, но морщины и поблекшая красота говорят о потерянной надежде и годах разочарований.

– Я приехала с Шадом, чтобы спасти тебя, Шарлотта, поскольку знала, что ты угодила в беду, – говорит она нормальным тоном.

– Спасибо. – Значит, она кое-что слышала из того, что я ей рассказала.

– Именно это делает любая мать.

Униженная, я не могу придумать ответ.

Она тянется к бутылке. Я кладу другую руку ей на запястье:

– Не надо, мама. Не хочу, чтобы ты это делала.

– Я тоже, моя дорогая. – В ее улыбке сквозит печаль.

Убрав руку, я наблюдаю, как мать наполняет бокал. Отодвинув его, она встает приветствовать своего первенца, который следом за мной вошел в комнату. При появлении Генри ее лицо вспыхивает от счастья.

– Здравствуй, мама, – улыбается Генри.

– Мой дорогой мальчик вернулся к изболевшейся материнской груди! Но, дорогой мой, почему ты ни слова не писал?

Улыбка Генри исчезает. Он смотрит на Энн и Эмму, которая подползла к матери и, уцепившись за ее юбки, поднялась на ножки.

Все молчат. Мы все (кроме Эммы, которая занята исследованием нового мира и людей в нем) знаем, что для Энн и Генри все слишком поздно, для них – это законченная глава. Слезы наворачиваются на глаза Энн, и она беспомощно плачет, шмыгая носом. Генри разводит руками в жесте, который мог быть мольбой о помощи или прощении, и бормочет что-то о том, какая хорошенькая Эмилия.

– Эмма! – шиплю я.

Шад первый очнулся, он подал Энн носовой платок, потом взял Генри за плечо и увел его. Подозреваю, что вниз, в пивную.

Энн встает и перекладывает ручки Эммы на стул. Потом, прижав к лицу носовой платок, бросается в спальню. Эмма отпускает стул и, встревоженная накалом эмоций в комнате, делает несколько нетвердых шагов. В конце концов, она шлепается на четвереньки и ползет к моей матери, которая сажает ее к себе на колени.

Энн пропустила первые шаги дочери.

Красивые молодые люди сморкаются. Джереми, вытирая глаза рукавом, бормочет что-то про уголь и выходит. Я обнаруживаю, что женщина, одолжившая мне чашку и сердечно обнимавшая меня, украла мой носовой платок.

Дав Энн время прийти в себя, я вхожу в спальню. Энн сидит на кровати и вертит в руках носовой платок Шада. Она поднимает лицо, ее глаза покраснели и опухли. Волосы висят спутанными прядями. Она выглядит несчастной простушкой.

– Я хочу домой, – говорит она.

Словно я не понимаю смысла ее слов, Энн добавляет:

– Домой к Бирсфорду.

Шад

– Я с ума схожу.

Сидящему напротив меня Генри, сникшему и удрученному, как и его матери, свойственна любовь к пафосным заявлениям. Он вертит в руках пустую пивную кружку.

– Что, черт возьми, мне теперь делать, Шад?

– Я предложил бы до возвращения в полк провести какое-то время с родителями. – И набраться здравомыслия, хочется добавить мне, но он уже получил сегодня суровый урок.

Я жестом велю женщине за стойкой снова наполнить наши кружки. Дымный воздух пропитан запахами жареного мяса и эля, посетители бурно обсуждают свои приключения в городе и на дороге.

– Я даже не уверен, что сейчас люблю ее, – говорит Генри, словно удивленный этим открытием. – Когда я был на севере, думал, что люблю, но теперь я увидел ее снова, и, знаете, нет божественной искры, как бы сказали старые поэты. Она самая заурядная девушка. Кроме того, не знаю, смог бы я содержать женщину, которая так одевается.

– Вряд ли, поскольку вы были бы мертвы. Бирсфорд отличный стрелок. – Небольшое преувеличение, но Генри не должен об этом знать.

Он тяжело вздыхает.

– А как насчет ребенка? – спрашиваю я.