Чтение онлайн

Варвар промычал нечто невразумительное, потом, собравшись с духом, заявил, что Масинисса знал все, о чем теперь говорил Сципион, но наперекор судьбе сохранял верность своему союзнику, дабы не покидать его в беде. Затем он упрекнул Сципиона в необъективности, ссылаясь на его неприязнь к нумидийцам, которая якобы осталась после поражения его отца, когда немалую роль сыграла маневренность и агрессивность нумидийской конницы. При этих словах варвар отчаянно гримасничал; видно было, что он волнуется.

Публий сдержанно отнесся к бесцеремонному напоминанию о его душевной ране и с внешним спокойствием сказал:

— Римляне умеют ценить доблесть не только в друзьях, но и в противниках, даже если те участвовали в битвах, унесших дорогих нам людей. Может быть, ты слышал, сколь прославлен нами царь Пирр — злейший враг Италии? Мы отдаем должное и верности. На того, кто, не задумываясь, перебежал к тебе, когда ты — победитель, нельзя положиться в трудный час. И наоборот, проявлявший постоянство по отношению к союзнику до тех пор, пока это было возможно, — последние слова Сципион подчеркнул интонацией, — вызывает доверие и в новых условиях, у другого союзника. Понятие «верность» прекрасно, когда оно имеет реальное наполнение, но если оно вырождается в пустую форму, за которой ничего нет по существу, то это уже фанатизм, может быть, и похвальный для частного лица, но недопустимый для политика, отвечающего за судьбы тысяч сограждан. Если твой Масинисса — действительно мудрый вождь, он найдет выход из нынешнего трудного положения, в противном же случае, окончательно погубит собственное государство. А теперь ступай, возвращайся в Африку или к Масиниссе. Я знаю, что ты доблестный воин, я вообще всегда высоко ценил и буду ценить нумидийцев, а сейчас на практике тебе показываю, сколь достойно римляне поступают с достойными людьми.

Нумидийца проводили до безопасной зоны и, дав ему коня, отпустили на волю. Луций Сципион, как только увели прочь пленного, выразил удивление таким старательным красноречием брата по столь ничтожному поводу.

— Неужели ты до такой степени высоко ставишь этого варвара, чтобы так долго и мудрено агитировать его? — спросил он. Затем, пожав плечами, добавил: — В таком случае проще было его купить.

— Я высоко ставлю Нумидию, — ответил Публий.

Лелий улыбнулся и со скрытым чувством превосходства перед младшим товарищем пояснил Луцию:

— Этот нумидиец вернется к царскому сыну и расскажет ему о том, какие мы хорошие, и о том, что мы готовы взять их в союзники.

— Но, Публий, — обратился Лелий уже к старшему брату, — неужели ты считаешь его способным повлиять на Масиниссу, на которого не произвела должного впечатления даже твоя милость по отношению к знатному Массиве?

— Ты видел, какие у него быстрые и хитрые глазки? — в свою очередь спросил Публий. Не дожидаясь ответа, он продолжил: — Таких вертлявых любят варварские царьки. Это был приближенный Масиниссы, больше того, его посол. Так что случай с Массивой не забыт. Да, этот будущий царь хитер и, опасаясь нашей мести за его длительную войну против нас, решил исподволь выведать, что мы о нем думаем. Ты вспомни, как неуклюже этот варвар влепил фразу о той злосчастной битве, ведь он в упор спрашивал: ненавижу ли я их вождя за причастность к тогдашнему поражению. И я ответил правду: недопустимо кого-либо наказывать за доблесть, как бы ни тягостно было иной раз проявить терпение… А как этот африканец расхваливал свою страну! Словно продавал ее! Так что Масинисса сегодня тайком предлагал нам свои услуги. Я давно ждал этого. Тем не менее, не будем торопить события.

Узнав о бегстве Газдрубала из Испании, Сципион не стал более терять время и, оставив Силана с третью войска для разбирательства с последними пунийскими отрядами, с остальными силами двинулся в Тарракон. Путь его оказался долгим, поскольку он посетил вождей почти всех могущественных народов Испании, дабы воздать им должное за их участие в ныне законченной войне. Некоторых он поощрял, награждал, других слегка журил, третьих мирил с соседями, улаживал их ссоры, от четвертых выслушивал жалобы на своих легатов и в возникавших конфликтах старался, по возможности, поступать справедливо. Все эти дела заняли более двух месяцев.

Почти одновременно со Сципионом в Тарракон прибыл Юний Силан, закончивший дела в дальней Испании. Остатки пунийского войска частью сдались пропретору, частью рассеялись по округе; вражеская армия прекратила свое существование. Но в вопросе о карфагенянах в Испании все давно уже было ясно, и в докладе Силана Публия больше заинтересовало сообщение о переговорах с Масиниссой. Масинисса тайно встретился с легатом и, дружелюбно им принятый, поклялся стать верным союзником Рима. Заключенный ими договор было решено держать в секрете до высадки римлян в Африке, так как в противном случае карфагеняне могли уничтожить его государство, пока оно не готово к войне. После свидания с пропретором Масинисса отправился на родину якобы для вербовки новых наемников в пунийское войско, а на самом деле, чтобы заложить основы для переориентации своего будущего царства.

После того, как Силан принес весть о ликвидации последних пунийских отрядов, Публий снарядил в Италию Луция Сципиона с сообщением об окончательной победе над врагом и о завершении войны во вверенной ему провинции. Из наиболее знатных пленных Луцию был сформирован внушительный эскорт, призванный визуально подтвердить то, что произнесут его уста.

К сенату у Сципиона в этот раз была только одна просьба: поскорее прислать преемника. Он желал успеть в Рим к моменту проведения выборов, чтобы, получив магистратуру, уже в следующем году приступить к выполнению своей главной задачи. Завоевав Испанию, Публий лишил Карфаген мощной базы, поставлявшей ему средства для войны. Он, как Геркулес в поединке с Антеем, оторвал титана от питавшей его земли и теперь оставалось только задушить обессиленного врага. Война в Испании уже представлялась далеким прошлым, его душа неудержимо стремилась к новым берегам. Он с ужасом думал о проведенных здесь пяти годах — огромном времени, в течение которого ему почти не удалось приблизиться к цели. Как мала и ничтожна казалась сейчас эта гигантская покоренная им страна! Сколь тесна она была для воплощенья его замыслов! Вся предыдущая деятельность имела для него значение лишь постольку, поскольку приближала его к этому дню. До сих пор он лишь корчевал пни и расчищал поле, и только теперь настало время приступать к пахоте и посеву. Как долог еще путь к победе над могучим соперником Рима, и как нестерпимо пребывать в бездействии!

Впрочем, у Сципиона еще оставалось одно небольшое дело в Испании. Намереваясь воевать в Африке, Публий уже сейчас готовил себе плацдарм на этой чуждой и зловещей для италийцев земле. Он заручился поддержкой Масиниссы и недавно послал Гая Лелия в Сигу — столицу другого нумидийского царства, к Сифаксу. С этим царем были заочные контакты у его отца, но с гибелью старшего Корнелия Сифакс вновь вернулся под власть Карфагена. Необходимо было дождаться возвращения Лелия, и в случае отказа царя от союза предпринять какие-либо иные меры. Желал он также закрепить и отношения с Масиниссой, встретившись с ним лично.

Лелия не пришлось ждать долго. Он знал, сколь не терпится Сципиону покончить с делами в провинции, и торопился, как мог. В целом ответ Сифакса был положительным, ибо отзвуки громких побед римлян последних лет достигли и ливийских берегов. Царь с удовольствием принял от Лелия подарки и заявил, что рад дружбе с римлянами, но, видя перед собою то центуриона, то легата и ни разу не встретившись с лицом, облеченным государственной властью, он не может судить, сколь серьезно относится к нему Рим, а потому желает, чтобы в Сигу прибыл сам Сципион. В ответ Лелий стал говорить о множестве забот у проконсула, намекая на целесообразность визита самого Сифакса в Испанию, но царь был слишком горд, чтобы согласиться на такую поездку, кроме всего прочего, весьма красноречивую для карфагенян, но и достаточно умен, чтобы не разгневаться за подобное предложение; он сделал вид, будто не заметил намека, и еще раз заверил Лелия в готовности принять у себя Сципиона, обеспечив ему полную безопасность, и непосредственно с ним заключить союзный договор.

Выслушав эту информацию, Публий выпятил нижнюю губу и задумался. Он позволял себе неэстетичную мимику только в одиночестве или наедине с Лелием, в присутствии же других людей тщательно следил за своими манерами и жестами, как оратор на рострах. Помолчав некоторое время, Сципион принялся расспрашивать Лелия о личности нумидийского царя. Поскольку характер наблюдательности Гая соответствовал интересам Публия, он смог получить ответы на большинство своих вопросов. Несколько успокоившись после этого, Сципион повел разговор о нумидийцах вообще, их нравах, темпераменте, ценностных приоритетах: тяготении к славе или богатству. Попутно он выведывал у Лелия о настроениях населения в Сиге по отношению к римлянам, пунийцам, соседним государствам и наконец к собственному царю. Публий не обошел вниманием даже географических и топографических особенностей столицы Сифакса. Лелий стилем нарисовал на земле план города, указал гавань, дворец и попытался припомнить расположение комнат в нем. Дальше разговор пошел об этикете и обычаях при дворе царя и о многих других подробностях, замеченных Лелием во время его визита в Нумидию.

На следующий день Сципион стал готовиться к путешествию. Когда Публий получил назначение в Испанию, подразумевалось, что он не будет покидать свою провинцию, впрочем, это больше относилось к войскам, однако прямо никакие запреты на передвижения проконсула сенат не накладывал. Публий оставил ближнюю часть провинции, в районе Ибера, попечению Луция Марция, а в Новый Карфаген отправил Юния Силана с двумя легионами. Сам он, взяв с собою Гая Лелия и Корнелия Кавдина, дошел с Силаном до Нового Карфагена и оттуда на двух квинкверемах с сотней легионеров отплыл к ливийским берегам.