Чтение онлайн

Мог ли быть теплый, нежный, заботливый Келлфер таким?! Мог рассуждать об убийстве матери своего ребенка?! Я сжала зубы, надеясь, что Дарис не заметил, как поменялось мое лицо. Мне и в голову бы не пришло, что Келлфер стал бы заводить детей с женщиной, которую не любил, да и желтая герцогиня вряд ли могла оказаться лишь проходным увлечением… Он любил ее, но решил избавиться, узнав, что она носит его дитя?!

— Этого не может быть, — тихо проговорила я. — Он бы не стал.

Дарис, кажется, заинтересовался. Он медленно, как хищный кот, подошел ко мне. Ятаган покачивался на его бедре, на металле играли отблески огня. Десятки свечей отразились в этом куске смерти, так небрежно придерживаемом его рукой, а я смотрела на это сияние, не в силах отвести взгляда. Мне было страшно думать, что я проговорилась, и еще страшнее думать о Келлфере. Я была почти уверена, что Дарис лжет, но…

— Думаешь, все было не так?

— Я не уверена, — мои собственные слова оцарапали меня.

— Ему никто не нужен, Илиана. И сын тоже. Никто. Понимаешь?

— Нет, — одними губами шепнула я, не в силах противостоять приказу.

Дарис удовлетворенно кивнул:

— Конечно. Ведь нормальным людям это дико.

Некоторое время он молчал, разглядывая меня. Мне некуда было спрятаться от его глаз, его рук, его дыхания. Дарис не торопился касаться меня, но все мое тело дрожало от напряжения, как натянутая струна.

Дарис отошел к тумбочке и налил вино в бокалы. Он протянул мне один — грубую пародию на изящные фужеры — и, стоило мне взять его нетвердой рукой, осушил свой в один большой глоток.

Казалось, какой-то яростный пыл в нем угас. Он устало опустился в похожее на парчовый гамак тканевое кресло напротив кровати. Как и раньше, когда он задавался каким-то вопросом, он медленно водил большим пальцем по своим губам. Глаза его были полуприкрыты.

Вообще-то сейчас он вел себя… нежнее. Наверно, то, что я спасла его, не прошло бесследно, и ему теперь щемило душу такой непривычной благодарностью. Я была почти уверена, что если продолжу отвечать в том же ключе, он не причинит мне вреда.

— Я очень устала, — решилась я попросить его. — Могу я вздремнуть?

Дарис кивнул, не открывая глаз. Не раздеваясь, но накрывшись пахнущим гибискусом покрывалом я свернулась на боку лицом к нему и прикрыла тяжелые веки, оставив между пышными ресницами моего иллюзорного облика небольшую щелочку. Я следила за ним, а Дарис будто бы позабыл о моем существовании.

Я предполагала, что он тяжело переживал предательство отца. Сейчас я как-то особенно отчетливо понимала, что это именно предательство, какими бы сладкими для меня ни были толкнувшие Келлфера на него причины, какими бы желанными ни были плоды. Мог ли Дарис вырасти таким именно потому, что отец хотел убить и не любил его? Сердце сжималось от мысли о том, что Келлфер мог оказаться… кем? Каким? Я не давала себе пойти в этой мысли дальше: Дарис ведь хотел, чтобы я разделила его болезненную ненависть к отцу. И все же не было похоже, чтобы он лгал.

Мне было жаль Дариса. Я не оправдывала, но почти понимала, почему он был именно таким — острым, горьким, озлобленным, гордым.

Час уже прошел или нет? Нигде не было часов.

— Одного не пойму… — задумчиво, будто спрашивая самого себя, вдруг протянул Дарис, распахивая глаза. — Почему мой отец помогает тебе?

Было удивительно, что здесь, в последнем пристанище приговоренных к священной смерти, пар-оольцы не повесили с десяток сбивающих шепчущих артефактов. Вместо этого — лишь четыре обнаруживающих магическое воздействие и избирательно рушащих его, да еще и срабатывавших каскадом. Похоже, предполагалось, что до этой тюрьмы нужно дорасти, раскаяться достаточно, чтобы обладать привилегией быть помещенным сюда.

Келлфера мало волновали обычаи пар-оольцев доводить убиваемых ими пленников до отчаяния и полного личностного разложения, но он содрогнулся, когда представил, что, не появись они с Дарисом, именно сюда бросили бы Илиану. Что она тоже лежала бы на полу и молилась, не имея выбора и готовая умереть, уверенная, что искупает своим страданием страшный, пожирающий ее душу грех.

Грех! Таких чистых людей, как эта девушка, он, наверно, и не встречал.

Илиане было здесь не место.

Келлфер, укрывшийся уже измененным им заговором, легко прошел мимо четырех мрачных исполинов-охранников и скользнул в камеру без двери, где безумная нищенка ожидала его.

Зэмба-лицо-в-пыли подняла свое чумазую мордашку:

— Ты тут, мой бог?

Келлфер выступил из тени, невидимый ни для кого, кроме нее.

Он хранил молчание, лишь приложил палец к губам, а после — всю руку к сердцу, и женщина зашлась в радостном припадке. Ее всю подбрасывало от радостных рыданий, пока Келлфер, коснувшийся ее плеча, шептал заговоры, но стоило ему отступить, она начинала плакать уже от горя.

— Я не оставляю тебя, — шепнул он негромко.

Зэмба сразу же перевернулась со спины на живот, и сложилась углом в молитвенной позе и уверила:

— Я все сделаю, я принесу славу себе и своим потомкам, все в честь твою, мой бог рассвета, мой бог небесного огня!

Келлфер кивнул, обновляя иллюзию: нельзя было допустить, чтобы появлявшиеся раз в четверть часа служители обнаружили обман.

.

На душе было неспокойно. Келлфер еще раз напомнил себе: Дарис очень хорошо связан, а усыпляющий заговор так силен, что даже сам Келлфер не снял бы его ни с первого, ни даже с третьего раза. Любимая знает, что делать, если произойдет что-то невероятное: на ее руке все еще оглушающее кольцо, на поясе — скрывающий артефакт, который, как только она активирует его, спрячет ее и от Дариса, и от всего мира. Илиана помнит, куда идти: специально открытый им, но укутанный иллюзией новый грот неподалеку от их старого пристанища был местом встречи в случае, если почему-то придется на время потерять друг друга из виду. Держащие винодельческий двор пар-ольцы, после той суммы, что он заплатил каждому, должны относиться к Илиане как к императрице, и не нарушать ее покоя. Кроме того, они уверены, что брат и сестра больны, а значит даже воду не рискнут передавать лично.

Любимая, наконец, отдохнет, выспится на нормальной кровати, наестся вкусной еды, которую перед тем не пришлось самостоятельно готовить на грубом очаге, выпьет вина, примет ванну. Почувствует, что жизнь, почти потерянная ею сначала в клетке, а потом с приходом Дариса, возвращается.

К тому же Илиане нужно было ощутить, что, несмотря на принесенную Дарису клятву, она продолжает быть сильной. Келлфер не просто так оставил девушку наедине со спящим сыном: так, находясь рядом с ним, но имея всю власть в своих руках, Илиана могла прочувствовать, что присутствие Дариса не лишает ее воли, а страх не имеет оснований и смысла. Безусловно, Дарису не удалось сломать сильную Илиану, но несколько шагов по направлению к этому он сделал, и сейчас нужно было вытравить ростки посаженной им беспомощности из ее души.

Когда Келлфер вернется, никакая опасность более не будет угрожать Илиане. Он обнимет ее, погладит по золотым волосам, вдохнет их пьянящий запах… Она обнимет его за пояс, прижимаясь к груди так крепко, что сердце дрогнет от нежности.

Он не расскажет ей о Зэмбе, Илиане незачем снова волноваться.

Вместо этого Келлфер пригласит ее на праздник. И там, среди огней, предложит провести бесконечную жизнь вместе.

И все будет хорошо.

.

Зэмба почти не сопротивлялась, когда на рассвете двое вытащили ее из темницы, подняли за руки и понесли по коридору, держа так высоко, что босые ноги лишь изредка задевали пол. Изворачиваясь, Зэмба оборачивалась на лик, казавшийся ей ликом самого прекрасного бога, и одними губами шептала ему хвалу.

Даже если бы Зэмба решила заговорить, если бы ее воспаленный разум подсказал ей другую идею, она не смогла бы: надежный заговор, сковавший ее голос, не позволил бы старухе быть услышанной, а ее вероятные мольбы пар-оольцы сочли бы лишь неуместной просьбой оставить пленнице жизнь.

Келлфер равнодушно проводил ее взглядом, а затем прошептал заговор — и в руку ему с потолка упало черное кольцо.

Молчание Дариса было страшным, громче крика, рева бушующего моря и гула горнов. Впервые я видела его таким: с широко расширенными глазами, с раздувавшимися от бешенства ноздрями — и недвижимым, как статуя. Только пальцы его водили по уже обагренному кровью детей кривому металлическому клинку, проходясь от рукояти к расширяющемуся кончику, почти касаясь острой кромки, и снова вверх, пока не упирались в плетеную тканевую перевязь. Мой палач не делал ко мне ни шага. На губах его то и дело появлялась кривая, уязвленная усмешка разозленного и страдающего человека.