Чтение онлайн

Качнув головой, аккериец попытался отогнать эти видения. Но мелькнуло вдруг - жаль, что сейчас нет рядом Иавы. Ему очень пригодился бы такой друг здесь, в этом гадюшнике, где каждый сам за себя, где каждый готов продать родного человека ни за что...

Конечно, Дигон понимал, что несколько несправдлив: и в Шудуре были и есть хорошие люди, и кое с кем он даже знаком. А чем плох, например, Кумбар? Он честно пытался выполнить свое обещание и... Да по сути, он ничего и не обещал...

Мысли Дигона снова перескочили на Алму. Он не любил её, но его неизменно привлекала её нежность, чуждая большинству здешних красоток, её ум, добрый нрав и, главное, её любовь к нему. Молодой аккериец был не столько польщен - ибо женщинам он всегда нравился, и ничего странного в том не находил, - сколько признателен ей за самоотверженность, с какой она, девушка из очень богатой и знатной семьи, предпочла его, нищего и безродного, всем Шудурским женихам благородного воспитания и происхождения. Она даже пошла наперекор родителям, которые, правда, пока ничего не знали о её любви к простому солдату, но скоро уже должны были узнать: последнее время Алма порывалась рассказать им все, хотя Дигон и удерживал её от этого. Он не собирался жениться - не только на Алме, но и вообще ни на ком. Во всяком случае, пока...

– Что же делать, любимый?

Алма встревоженно смотрела на него огромными чистыми глазами, и он впервые не нашел, что ей ответить.

– Что же делать?
– повторила она, кажется, не ожидая уже ответа.

Но Дигон все же ответил.

– Не знаю, девочка. Клянусь Тором, не знаю.

*

В сумерках прогуливаясь по императорскому саду, Бандурин то и дело бросал мечтательные взгляды в сторону караван-сарая; мысленно же он был там постоянно. В душе его, такой же мясистой как и тело, уже начинали свою песню сладострастные голоса любви - запредельно высокие, бесполые, бездушные, - заставляя скопца корчиться душными ночами на одиноком ложе своем. Как сильное насекомое уничтожает более слабое, так жажда плотских утех, неутоленная, а потому все более мучительная, постепенно сжирала все прочие желания и мысли Бандурина.

Он даже забыл о суровых стражниках, охраняющих караван-сарай от посторонних, о яме с пауками и змеями, о гневе Тарика и пророка его Халима; лишь инстинкт самосохранения заставлял его дождаться темноты, но только над Шудуром повисал мрак, и скопец ломился через сад как безумный, тряся жирами, сокрушая кусты и цветы, падая, сопя и по привычке попискивая.

Увы. Юноша смотрел на него по-прежнему бесстрастно, хотя и понял, в чем заключается истинная цель визитов евнуха. Прекрасные синие глаза его холодели при виде жирной туши влюбленного, превращались в прозрачные льдинки, к коим Бандурину так и хотелось прикоснуться пальцем, чтобы ощутить обжигающий холод, особенно чудесный в вечно жарком Агранском климате.

Евнух приносил ему драгоценные безделушки, за годы службы наворованные у императорских жен, фрукты, которые срывал по пути в караван-сарай, великолепные вина, купленные в лучшем Шудурском винном погребе... Юный скрипач принимал подарки спокойно, не отвергая, но и не благодаря подносителя; жаль, но при этом глаза его не становились теплее. Он умудрялся смотреть сквозь все жиры евнуха будто сквозь стекло. Ни разу полные нежные губы его не шевельнулись, произнося слова - молча он сидел на узком топчане своем, молча перебирал тонкими пальцами струны скрипки, не трогая смычка, и молча отворачивался, когда Бандурин наконец уходил.

Пухлые руки скопца так и не прикоснулись к бархатной коже Диниса, и в пустоту проваливались все вдохновенные речи его, все комплименты, подготовленные заранее - мальчишка словно не слышал ничего. Евнух подумал было, что он заколдован (хотя бы тем же коварным Тариком), и мысль сия пришлась ему по вкусу, но потом со вздохом вынужден был признать, что, вероятнее всего, Динис просто не оценил пока его представительной внешности и высокого положения в императорском дворце. Следовало подождать, дать ему время открыть сердце для любви, какой он не испытал ещё по чистоте своей да по молодости лет, и Бандурин готов был ждать сколько понадобится, ибо и он, несмотря на преклонные уже года, подобной любви до сих пор не испытывал.

Слышал он прежде, что такая любовь прекрасна, не верил, но завидовал; и вот теперь выяснилось, что не верил он правильно - ничего прекрасного в сем чувстве не содержалось; мука, сплошная мука, грызущая душу и мозг, да еще, пожалуй, томление в груди, в районе сердца. Евнух и рад был избавиться от этакого счастья, да опоздал: невидимыми и невесомыми цепями сковала его всего проклятая любовь. Он начал читать презираемые раньше стихи, находя в них отклик на собственные ощущения, начал вслушиваться в протяжные звуки скрипки Диниса, и там тоже обнаружил нечто близкое ему теперь, начал замечать величие храмов и красоту изображения в скульптурах и картинах, коими полон был императорский дворец... Душа Бандурина будто похудела за это короткое время, а похудев, сумела вознестись к небесам, прочувствовать великое, смелое, вечное... Так, посредством порочной страсти, приобщился старый жирный скопец к будущему...

*

Весь день двенадцать служанок под руководством евнуха готовили Алму к приему высокого гостя. Ее мяли и мыли, скребли и стригли, поливали ароматными маслами, вплетали в косы разноцветные ленты, умело превращая красоту земную в красоту небесную. К вечеру девушка едва стояла на ногах от усталости, и, только за служанками и евнухом закрылась дверь, она упала на новое мягкое ложе свое и тотчас уснула, крепко, без сновидений. На следующее утро после омовения она должна была встречать Хафиза Великолепного, но даже эта мысль не помешала её сну. Ничто не помешало её сну.

*

Страшную весть разнес по дворцу Бандурин. Он первый вошел с утра в покои будущей любимой супруги императора, не по желанию - как объяснял он каждому, - а по службе, ибо именно в его обязанности входит подготовка невесты к брачной церемонии. Обнаружив прекрасную Алму с удавкой на шее он тут же кинулся к Кумбару, а уже тот побежал с ужасной новостью к владыке. Хафиз негодовал. Более всего его возмущало то, что он так и не прикоснулся к бархатной коже красавицы, не облобызал её грудь, и не дал ей облобызать свою. Гораздо меньше взволновало его то, что буквально подкосило всех остальных - присутствие во дворце убийцы: будучи уверенным в расторопности дворцовой стражи, повелитель считал, что поимка преступника есть дело одного-двух дней. Увы, сама стража этой уверенности не разделяла. Никого не было возле покоев девушки всю ночь, а значит, никто ничего не видел. К тому же, во дворце постоянно живет не менее сотни человек - как найти среди них убийцу? А если он и вовсе был пришлый?

Опечаленный Кумбар до самого полудня принимал сановников, почти не надеясь узнать от них нечто полезное. Всем известно, что эти твари только и делают, что едят да спят. Но и на слуг сайгад не слишком рассчитывал, по опыту зная, что они больше придумывают, чем видят в действительности. Жаль, что Аршак уехал прошлым вечером в Султанапур. Он сумел бы разобраться в происшедшем наверняка лучше старого солдата.

А к вечеру весь дворец уже кипел и бурлил. Слухи - этот страшный враг любого общежития - разносились с необыкновенной скоростью от одного к другому, а от другого к третьему; по дороге разрастаясь, они в мгновение взлетали к последним этажам дворца, и так же мгновенно возвращались, уже видоизмененные до неузнаваемости. Кумбар то и дело слышал о шайке бандитов, о пиратах, чей корабль потерпел крушение у берегов Шудура и потому они занялись разбоем на суше, а именно - во дворце самого Хафиза Агранского. Жуткая история про демона из подземелья, родившаяся в чьей-то больной голове в сумерки, затмила все прочие версии, всколыхнув все этажи, и чуть не доведя до припадка бешенства сайгада: только-только с помощью аккерийца он избавился от одной болезни, а ему уже предлагают другую! В конце концов, голова его не железная! Потому он благосклонно принял более простую версию, предложенную поваренком - Алму удавил Черный Всадник, жуткий бандит, монстр, кочующий по Аграну на могучем вороном коне. Кумбар не стал напоминать мальчишке, что Черного Всадника - великана высотою почти в полтора человеческих роста - довольно трудно не заметить даже бестолковым бездельникам из дворцовой стражи, к тому же в городе он никогда не появлялся, а если б и появился, о том сразу стало бы известно всем.

История с Алмой осложнялась тем, что Хафиз, неудовлетворенный и от того расстроенный, заперся в своих покоях и приказал наружной страже никого к нему не впускать. Какие мысли могли бродить сейчас в его голове? Какое решение мог принять он, не обладающий ни умом, ни хитростью? Кумбар опасался не гнева владыки, но его повелений, кои прежде так часто ему приходилось оспаривать вместе с Аршаком, искусно поворачивая разговор так, что Хафизу казалось, будто это он придумал новое решение сложного вопроса. Нынче только этого ему и не хватало. Был бы Аршак...

При мысли о том, что убийца, возможно, бродит сейчас по дворцу, а то и распускает вместе с другими нелепые слухи, сайгад бледнел и покрывался холодным потом. Но что делать? Как найти преступника среди сотни сановников и слуг? Не написано же, в самом деле, на его роже: я убил, хватайте меня все!

Перед полуночью в глазах Кумбара двоились и троились допрашиваемые, виски ломило, а в голове грохотал молот. Отослав всех, он побрел, шатаясь, в свою уютную комнатку, и там вскоре уснул. В отличие от несчастной Алмы ему виделись сны, в которых потоками лилась кровь, падали зарезанные и задушенные красавицы, а над ними, оскалившись, безумно хохотал Черный Всадник.