Чтение онлайн

– Будь по-твоему!
– выдохнул сайгад, и на этот раз уже он отвел глаза от синих Дигоновых льдинок.
– Я проведу тебя к нему. Но подумай: кому он нужен? Кто прольет о нем хоть одну слезу?

– А это уже не наше с тобой дело, - отрезал Дигон, поднимаясь. Идем!

Диния, за весь разговор не вымолвившая и короткого слова, смотрела им вслед с печалью. Сильные, здоровые мужчины, которым только воевать да веселиться с красотками, тратят драгоценное время свое на этого жирного ублюдка. Она не стала признаваться в том, что скопец принял её за мальчика и влюбился, что посещал её в караван-сарае и предлагал свое тучное грязное медвежье тело; она вовсе не хотела привлекать к нему излишнее внимание Дигона. Бандурин уже достаточно наказан за свою наглость, так зачем же усугублять?.. Гораздо больше её занимало другое: отметит ли наконец аккериец её влюбленный взгляд? Кажется, он ничего не замечает... А может, замечает? Может, просто нет в нем пока таких чувств, коих достаточно для истинной любви?

С глубоким вздохом Диния представила яркие синие глаза аккерийца, самую малость темней её собственных. Как мечтала она однажды заглянуть в них и увидеть то, от чего сразу под сердцем похолодеет и приятная истома сдавит грудь... Увы, Дигон одинаково смотрел на всех девушек, она успела это понять - чуть насмешливо, чуть ласково, а в мгновения страсти... Нет, она не видела его глаз в эти мгновения. Зато она ощущала его тело, его руки... Такие сильные, жесткие, и... такие нежные... Никогда прежде не приходилось ей так любить. Огромный могучий аккериец с буйной гривой черных волос, с ухмылкой на твердых губах и суровым рубленым лицом, сплошь испещренным старыми и новыми шрамами, вдруг словно околдовал её. В Эвилонии остался возлюбленный - Альнис, но и он для Динии сейчас был далек и ненужен, а образ его расплывчат, да и в памяти почти не возникал. Только одного Дигона помнила она и хотела помнить, только его жаждала видеть, только к нему прикасаться кончиками пальцев, только его обнимать так жарко, на сколько хватало сил...

Но он не стремился к ней. Диния всегда трезво смотрела на жизнь, а потому сейчас понимала, что для аккерийца она всего лишь одна из многих эта формула её пугала, и прежде она давала себе слово, что никогда ни один мужчина не заставит её быть одной из многих, но... Жизнь все повернула по-своему. Жизнь все поворачивает по-своему. Диния недавно догадалась об этом, приняла сию новость с грустной улыбкой и согласилась... Согласилась на такую жизнь, согласилась быть одной из многих, согласилась любить бесплатно... Только бы его не отняли у неё совсем. За это она готова была пожертвовать чем угодно... При этой мысли она внезапно вздрогнула, пожала плечами и затем кивнула сама себе: да, за это она готова была пожертвовать чем угодно... даже жизнью.

*

Низкорослый лупоглазый стражник с пышными усами и кривым носом привел Бандурина, приковал его к специальному крюку возле двери и с поклоном удалился.

Мрачно оглядел Кумбар несчастного евнуха, чьи жиры повисли так укоризненно, чьи румяные щеки так побледнели. На миг старый солдат и впрямь почувствовал укол совести, но только на миг. Безумие, мелькавшее в глубине зрачков скопца, ещё раз подтвердило его уверенность в том, что Алму удавил именно этот тучный недоумок - разве решился бы на сей ужасный проступок нормальный человек?

Передернув плечами, Кумбар отошел к дальней стене, предоставив аккерийцу лично вести допрос.

Теперь, когда не было необходимости притворяться и коверкать обычную речь, Дигон надеялся вызнать истину. Он тоже заметил безумие в зрачках пленника, но, в отличие от сайгада, расценил его верно: в темнице, да ещё перед казнью, простому человеку трудно сохранить ясный ум, особенно - про себя не удержался Дигон - если такового ума от рождения не было. Вглядываясь в безучастное лицо евнуха, Дигон словно надеялся сразу увидеть в нем ответы на все вопросы, ибо - и ему бы следовало это признать перед сайгадом - беседовать снова с вонючим жирным верблюжьим горбом ему совсем не улыбалось. С досадой сплюнув на каменный пол, аккериец прислонился спиной к стене, с удовольствием ощутив её прохладу после уличного жаркого полудня, и, стараясь говорить отчетливо и просто, произнес:

– Ты помнишь Алму?

Низкий и гулкий, будто из бочки, голос Дигона вывел евнуха из оцепенения. Он взглянул пустыми глазами своими в синь, плескавшуюся меж черных длинных ресниц, да так и зацепился за нее.

Бессмысленный неподвижный взгляд узника вновь поднял ту волну раздражения, которую еле утихомирил аккериец перед приходом сюда.

– Я спросил: ты помнишь Алму?
– прогремел он, забыв о фарфоровой хрупкости душевнобольных.

Но, как ни странно, чело Бандурина несколько прояснилось. Он задвигал губами, явно силясь сообразить, кто эти люди и чего они от него хотят, перевел взгляд на сайгада, потом опять на аккерийца.

– Алму?
– прошелестел он едва слышно.
– Кто это? Ал-ма... Ал-ма... Ал-ма... Помню, - неожиданно заключил евнух с согласным кивком.

Дигон оживился.

– Ты видел на её шее шелковый шнурок?

– Да, - качнулся евнух.

– Это ты его... гм-м... туда положил?

– Нет...

– А кто?

– Не зна-ю... не зна-ю...
– муть снова начинала заволакивать его глаза.

– В её комнате кто-то был?
– заторопился аккериец, опасаясь, что скопец сейчас опять впадет в прострацию.

– Н-н-е-ет...

– А зачем ты взял шелковый шнурок?

– Я был виноват, - проскрипел вдруг Бандурин почти осмысленно.
– Я алкал... чужой плоти... А он не захотел... Не захотел...
– Кто он? Чего не захотел?
– Он... Красивый и отважный орленок... Моей плоти не захотел... Я не спрашивал тебя про орлов! Прах и пепел... Отвечай, зачем ты взял шелковый шнурок?
– Я был виноват...

– Погоди, - от внезапной догадки в груди Дигона похолодело.
– Так ты решил...

– Повесить преступное тело свое, - помог Бандурин оформить догадку аккерийца словами, затем отвел от него взгляд и блаженная улыбка расплылась по его физиономии.
– О, красивый и отважный орленок... Позволь мне прилечь с тобой... Позволь лобызать ноги твои... Тарик простит нас, тебя и меня. Он возьмет нас к себе, и мы заживем между облаками, оба такие юные, такие красивые...

Уставившись в крошечное окошко под потолком, толстяк бормотал свою околесицу с воодушевлением, пуская слюни и почесывая жирную грудь.

Но Дигон уже не слушал его. Подмигнув сайгаду, который с удивлением смотрел то на него, то на евнуха, аккериец кликнул десятника стражи.

Повинуясь пристальному взгляду приятеля справедливый Кумбар повелел снять с пленника цепи и отправить его во дворец. Теперь ему казалось, что и он знал заранее о невиновности Бандурина; только как доказать это повелителю, а главное - как объяснить то, что евнух до сих пор сидел в темнице в качестве приговоренного к смерти? А самое главное - где взять нового убийцу? Владыка непременно потребует, чтобы преступник был найден. Нельзя же оставлять безнаказанным того, кто осмелился поднять руку на святое - на то, что принадлежит императору!

Незаметно вздохнув, старый солдат покосился на аккерийца. Ни тени насмешливой улыбки, или презрения, или превосходства не увидел он на его лице, и душа сайгада дрогнула. Дернувшись вслед за Дигоном к двери, он старался не думать, чья холодная костистая лапка заскреблась вдруг в груди; вернее, он отлично понял уже, чья это лапка, и сам был противен себе. Зависть - вот тот грех, который Кумбар ни прежде, ни сейчас не прощал никому. Он презирал сию слабость и в нищем, и в богатом, и в красавце, и в уроде, и вот - оказалось, что и он подвержен этому недугу... Кумбар посмотрел на евнуха. И такой-то человек встал между ним и Дигоном!