Чтение онлайн

– Грм... А девица возлежала как?

– Хорошо.

– Что хорошо?

– Возлежала хорошо, - промямлил Бандурин, не в силах уразуметь вопроса. Как же можно возлежать? Обыкновенно. Как все возлежат на ложе своем. Он бросил опасливый взгляд в суровые синие очи Озаренного и тут же благочестиво опустил голову, сложил руки на коленях.

Едва сдержав злобный рык, Дигон удовольствовался тем, что про себя обозвал евнуха вонючей задницей, шкурой шелудивого осла и дерьмом Бурганова отродья. Но следующий его вопрос поверг бы в недоумение и мудреца, прочитавшего сотни книг.

– Каковы очи её были и куда таковые очи сии направлены были?

Бандурин начал стремительно багроветь. Из всего вопроса он понял только слово "очи", и теперь ему следовало как-то распорядиться этим словом, чтобы Озаренный остался им доволен.

– Очи...
– просипел несчастный скопец, - очи сии буде страстны... Лесом густым покрыты...

– Хр-р-р...
– зарычал подобно льву седобородый старец, сверкнув своими юными синими глазами.
– Каким лесом, навозная куча? Каким ещё лесом?

– Лесом ресниц, - робко пояснил Бандурин.

Дигон задумался. Евнух явно не понимал его запутанных речей, хотя несомненно старался: от натуги красный словно роза в императорском саду, он так вращал маленькими глазками, что они грозили вот-вот вывалиться из орбит. Испустив тяжелый вздох, заставивший Бандурина подпрыгнуть в кресле, аккериец продолжил допрос.

– Каковая собака шныряла возле тела убиенной девицы?

– Собаки не было, - воспрял духом скопец, впервые уловив смысл речей Озаренного.
– Тариком клянусь, господин, ни единой собаки не было!

– Под собакою человека разумел я, дурень!
– сквозь зубы процедил аккериец, приподнимая полу хламиды и вытирая ею взмокший лоб.

– Деву ли? Мужа?
– деловито осведомился Бандурин, и осмелился наконец поднять глаза на Озаренного.

– Все равно, деву или мужа! Говори, жирная курица, был кто в её комнате или нет?

– Никого, - доложил скопец, ничуть не оскорбленный "жирной курицей".
– Ни единой собаки!

– Какой собаки?
– взревел Дигон, поднимая огромный кулак и поднося его прямо к короткому пятачку евнуха.

– Под собакою человека разумел я, господин, - пропищал бедняга. По челу его ручьем лился пот ужаса; руки дрожали, и все волоски на них вздыбились; ягодицы покрылись зябкими мурашками и зачесались. С мольбою обратив взгляд на Озаренного, евнух бухнулся на колени и, не успел Дигон отодвинуться, припал к босым пальцам ног его мокрыми губами.

Последовавший за этим удар отбросил скопца к противоположной стене, но не убил, так что пару мгновений спустя Бандурин, успокоенный и даже умиротворенный, смог занять свое место в кресле.

– А теперь, - зловеще ухмыльнувшись в бороду, произнес Дигон, говори мне всю правду. Всю, тучный червь, не то я тебя скормлю нашему козлу... то есть нашему богу Умбадо!

Бандурин затрясся.

– Да что говорить-то, господин?
– он тоскливо огляделся, словно надеясь узреть в этой комнате нечто, способное помочь ему понять хитрые речи Озаренного.
– Правду! Я все знаю! Все!
– гремел аккериец, со вкусом входя наконец в свою роль.
– Ты! Скопец! Посягнул! На...

Евнуху стало дурно. На миг встало перед ним чистое нежное лицо Диниса, и несчастный содрогнулся.

– Грешен! Грешен, господин мой!
– возопил он, уже совсем ничего не соображая.
– Алкал чужого тела я, ничтожный раб! Но был отвергнут... И тогда взял я шелковый шнурок и...

– Что?..

Ошеломленный внезапным признанием аккериец застыл в кресле, чувствуя, как сердце остановилось на миг, а затем застучало в удвоенном темпе. Не отрывая глаз от жирных волосатых лап скопца, он представлял, как тянулись они к нежной шее Алмы, как дрожал зажатый в потных пальцах шелковый шнурок...

– Грешен! Грешен!
– визжал Бандурин, раскачиваясь в полубезумии. Алкал чужого тела я...

Дигон встал, но не успел сделать и шага к распростертой на полу туше евнуха, как дверь распахнулась, и в комнату вбежал Кумбар с двумя стражниками. Молча схватили они несчастного скопца под руки, молча потащили вон...

Долго ещё доносились из коридора визги преступного евнуха. С тяжелым сердцем аккериец смотрел на закрытую дверь; он не ощущал победы, лишь какое-то опустошение - словно все чувства вылетели из его души на время, оставив после себя одни воспоминания.

– Вот и закончилась эта история, - сопя, подвел итог Кумбар.
– Не ожидал я, что из твоей затеи, парень, что-то получится.

– Я и сам не ожидал, - пожал плечами Дигон.
– Ты подслушивал за дверью?

– Ну, - легко согласился сайгад.
– Было очень интересно. Правда, я так и не понял, какие очи тебе понадобились от жирного ублюдка, но...

– Очи, очи...
– ворчливо перебил его аккериец.
– Дались вам эти очи... Тор, ну и бестолковый же народ в Агране! Ты принес вина?

Кумбар с улыбкой фокусника полез в карман куртки, выудил оттуда огромную бутыль и водрузил на круглый столик посреди комнаты.

Но даже вино чудесного рубинового цвета, заключенное в прозрачном сосуде и сулящее высокие мгновения покоя и свободы, не облегчило душу аккерийца. Он выпил первую чашу с сумрачной ухмылкой на губах, затем вторую... А когда, храня молчание, приятели допивали третью, в дверь тихонько постучали.

– Ну?
– отозвался Кумбар, недовольный тем, что кто-то осмелился прервать священнодействие.

Дверь открылась, и в комнату робко ступил юный скрипач. Лицо его было бледно, синие глаза потускнели; неловко держа скрипку обеими руками, он прислонился к стене и исподлобья посмотрел на Дигона.

– А тебе что надо?
– грозно прогрохотал Кумбар, поднимаясь.

– Проходи, - сказал аккериец, ногой подвигая к столу высокий табурет.
– Выпей с нами, Диния.

– Диния???

*

Выпучив глаза, сайгад в изумлении смотрел на хрупкую фигурку скрипача, пытаясь отыскать на ней какие-то признаки женщины, но так ничего и не нашел. Просторная одежда без труда скрывала то, что было, - если там действительно что-то было, - и Кумбар с гордостью подумал, что восточные женщины все же несравнимо пышнее прочих, а значит, и желаннее, и горячее. А эта девушка, хотя и выглядела довольно мило, все же, по мнению знатока женщин, вызывала скорее жалость, нежели желание. Он со вздохом налил ей вина в чашу Дигона и, подперев голову рукой, стал смотреть, как она пьет: осторожными маленькими глотками, боязливо поглядывая на аккерийца, а на сайгада и вовсе не осмеливаясь поднять глаз.