Чтение онлайн

Заработанные миллионы я вкладываю в строящийся напротив театр, езжу не на «мерседесе», а на «газике» — и все это тоже раздражает. Если говорить по большому счету — раздражает дворянская установка по отношению к разночинцам. Этот конфликт был острым в России всегда.

— И знаете, о чем я еще подумал: еще в диалоге с Невзоровым мы пришли к заключению, что демократы в полном смысле слова и наши «демократы» — далеко не одно и то же. Не были наши демократы таковыми ни тогда, когда они с антикоммунистическими лозунгами выходили, ни сейчас, когда они ратуют за рынок. Эти люди были и остаются кентаврами, «переходниками», перебежчиками, которые предали своих, ценности породившей их эпохи, но и новые ценности восприняли чисто декларативно. Поэтому эпоха тоталитаризма продолжается. Тотальным стало разрушение всего и вся. Поэтому последний из могикан тоталитарной эпохи — Ельцин — в запале деструктивизма и нигилизма разваливает все подряд. Сначала он долбил оковы — КПСС. Потом он взялся за живое и стал разбивать кости ног, на которых болтались цепи, — за Россию. Отсутствие конструктивной программы — вот что самое страшное! Страна катится в пропасть, предоставленная самой себе…

— Понимаете, дело даже не в их необольшевизме, не в их радикализме. Дело в том, что они — люди моноидеи. Помните, Владимир Ильич учил нас искать какое-то звено, за которое можно вытянуть всю цепь? Вот и они все ищут это звено. Это можно было бы сойти с ума от смеха, если б не было так грустно! Им все время кажется, что есть одно звено…

Между тем весь мир знает, что любая крупная реформа держится на трех китах: это — план экономических преобразований, это — проект модернизации и это — ценностный проект. Любая модель состоит из трех этих компонентов. Но они выбирают из них один — первый и считают, что это и есть то «звено». Да нет «звена»! Можно только порвать цепь, что Ленин и сделал! А вытянуть ее невозможно, но Владимира Ильича ведь и не интересовала вся цепь, его устраивал обрывок в руке. Вот это — ключевая ошибка, объяснимая либо узколобостью, либо совсем иными мотивами, не имеющими отношения ни к России, ни к ее народу, ни к ее будущему. Никто не говорит о развитии страны. Никто не говорит — в каком направлении. Есть очень много того, что, с моей точки зрения, просто скрывается умными людьми, недоговаривается.

— Что именно недоговаривается?

— Например, тип производственно-промышленного контура, который образуется на территории страны.

Казалось бы, чисто техническая проблема — интеграция в мировое сообщество. Хорошо, но — какая интеграция?

Мы не можем полноценно интегрироваться, не модернизируя экономику, значит, речь идет о чем — о СЫРЬЕВОЙ ИНТЕГРАЦИИ?

Нам тогда что — все заводы надо останавливать? Ведь если добиваться, чтобы Екатеринбург и Урал стали ключевой зоной в возрождении России, то надо признать, что наш контур — машиностроительный. У нас механика — приличная, электромеханика — очень приличная. Тогда надо вкладывать в эти заводы, потому что они могут отдать экспортную технологию!

Вместо этого начинают закупаться товары, чтобы продавать населению. Тогда у нас что — ИЖДИВЕНЧЕСКИЙ КОНТУР? Африка у нас, что ли?

То начинаются какие-то химеры вокруг неконкурентной электроники. То идут какие-то бешеные удары по армии, которые задевают закрытые города, куда вложены сотни миллиардов, если не триллионы. Зачем это, во имя чего?

Но народу ведь ничего и не объясняется. Главная задача для всех — войти в рынок и при этом выжить. Между тем нельзя входить в рынок, не имея плана модернизации, и нельзя иметь план модернизации, не опираясь на ценности.

— Уточните, что вы вкладываете в понятие «контур»?

— Когда я говорю о промышленно-производственном контуре, я пытаюсь определить, на что опирается экономика. Это — тип производственного потенциала, его спектр.

— И вы считаете, что машиностроительный контур мог бы быть перспективен в России?

— Да, если бы инвестиции пошли туда. Но это же означает политическую борьбу.

— Выходит, Рыжков был прав, когда он, будучи премьером, делал ставку на машиностроение?

— Конечно. Я думаю, что и Борис Николаевич должен это понимать. Он же тоже оттуда. Он же должен понимать, что пока в Москве и Санкт-Петербурге болтают — на Урале делают конкурентоспособную продукцию. Он же знает потенциал Уральской академии.

— Как вы знаете, у Ельцина несколько иные установки.

— А вот установки — это ленинизм: надо накормить народ и т. д. А как это сделать? Предъявляются некие лозунги, а «технологии» в социальном смысле за этим не стоит. Вопрос не в том — ЧТО, а в том — КАК.

Поэтому я предвижу сногсшибательный провал в очередной раз всего, что сейчас задумано. Причем я не злорадствую, а скорблю, потому что это будет провал российско-державной установки, в которую «впаен» блок неосуществимых экономических реформ.

При этом совершенно забыт ценностный аспект. Более того, публично прозвучавшее отречение от социалистического эксперимента — это мина замедленного действия.

— Под кого?

— Под Ельцина, по большому счету. По очень простой причине — Россия не может признать поражение. Это — не ее ментальность. Она никогда не терпела поражений.

— Как это? А русско-японская война 1905 года?

— Поражение же не было признано. Было сказано, что виноват царизм, и тут же пошла революция. Каждый, кто признает поражение, — подписывает себе приговор и начинает испытывать давление народной массы.

— То есть она стремится взять реванш?

— Конечно. Мстить! И признавший поражение должен понимать, что он сам становится объектом метафизической мести. Вот эти глубинные просчеты — на уровне бытия, на уровне высоких технологий и ценностей — они вообще не учитываются концептологами современных демократов.

— Может, их нет?

— Да всегда кто-нибудь есть.

— Бурбулис?

— Да ну! Это вообще — кафедра общественных наук со всем ее потенциалом.

— Ну вот мы с вами сейчас рассуждаем на концептуальном уровне. Так ведь? То есть я вижу вашу «несущую конструкцию», и даже если не принимаю ее — мне легче с вами спорить.

— Так это же самое главное! Наличие концепции — это вызов, он вынуждает выдвинуть ответную концепцию.

Но нужна иная концепция, а не смена образа врага! Вот говорят: Ельцин — это Горбачев сегодня. Если это так, то — конец всему. Когда-то я публично отдал дань Ельцину полностью, сказав, что это— лидер, что это смелый человек. И я добавил: если он будет опираться на государственно-ориентированную часть демократического движения — будет все в порядке.

Сейчас я называю даже три кита — младопатриотизм («Молодая Россия»), государственный демократизм и «белый коммунизм».

— Это еще что такое?!

— «Белый коммунизм» — это тот, который утверждает, что не хлебом единым жив человек, что высшие мотивы в труде играют доминирующую роль. И в этом смысле коммунизм неизбежен, потому что наступает информационная революция, а внутри нее — происходит сдвиг мотивов в сторону высоких материй: самоактуализации, самовыражения, творческой борьбы.

— Это как бы позитивная часть коммунистической теории?

— Да. А от чего надо отказываться — так это от ленинской национальной, от ленинской конфессиональной (отношение к церкви, к религии) и от ленинской государственной политики. Все это должно быть пересмотрено в корне!

Культурно-историческая почва, традиции, ментальность, тип представления о жизни, тип религии — все это образует некий сплав для любой вбрасываемой в общественное сознание новой идеи. И решающей в конечном счете является не идея. И когда нам говорят, допустим, что коммунизм в России — это не марксизм, то это значит, что в большей части все наши демократы — скрытые марксисты, западники, поэтому, с их точки зрения, это — «плохой» коммунизм, он переплавился в России и ушел не туда. А я отвечаю: он именно этим и хороший, что переплавился в России, он здесь только и переплавился в нечто новое и необычное.