Чтение онлайн

Я почувствовал, что в глазах моих навернулись слёзы. Обидно!

— Старшина! Отставить истерики! Как барышня кисейная, сцены тут устраиваешь! Кем до войны был?

— Не знаю. Контуженный я. На фронт везли, на станции при бомбёжке контузило. Память и отбило. Как воевать — знаю, а о себе — ничего не помню.

— Контуженный, говоришь? Что ж, похоже. Ну, что будем делать с тобой, старшина?

Я пожал плечами, скривился — грудь прострелило болью:

— Как решите. Обвинения мною заслуженные, готов понести наказание. А отпустите в батальон — буду танки их жечь. И их убивать.

— Какой ты покладистый стал, — сказал особист, — а там что ж так нагло себя вёл?

— Сейчас дело касается меня лично, а там — всех. Себя не жаль, а пацанов — жаль. И мамок их.

— Пострадать за други своя? — хмыкнул подполковник, — а сначала махновцем казался. Анархист?

— Православный русский, — ответил я, — защитник Родины, людей и Веры.

— Ого! — полковник даже откинулся на стуле, — что-то я впервые подобное слышу. Не было такого на моей памяти. Так ты что, верующий?

Я вытащил из-под бинтов крест, показал, спрятал. Полковник нахмурился:

— В особом отдельном батальоне чекистов — верующий. Что-то я совсем перестал что-либо понимать.

— Жаль, комиссар наш в полк поехал. Ему было бы любопытно, — усмехнулся подполковник.

— Религия — опиум для народа, — пробубнил особист, — отсюда такое смирение к смерти, бесстрашие и жертвенность?

А особист — кручённый парень! Во, как глубоко смотрит.

— Так то — религия. А у меня — Вера. Это разные штуки. Религия — для попов, Вера — для Бога и его части в человеке — души.

— Отставить религиозные проповеди! — стукнул кулаком по карте полковник.

— Так, что же решим? — спросил подполковник.

— Чёрт его знает! В этом старшине столько намешано! Вроде, и герой, а вроде и махновец. Расстрелять — рука не поднимается. Мне бы роту таких старшин — хер бы я от границы отступил, — полковник махнул рукой, отвернулся: — Силантьев, давай чаю!

— Майор, основное обвинение — твоё. Оскорбление вышестоящего, угроза вышестоящему. Тебе решать!

Майор сидел, уставившись в одну точку на столе, сцепив пальцы на руках, казалось, не слышал.

— Майор!

— И не станет не господ, ни рабов, не вышестоящих, ни нижестоящих, все равны перед Богом.

— Так то перед Богом! А мы в армии, — усмехнулся полковник.

Майор как-то странно, отрешённо посмотрел на него, потом вздрогнул, тряхнул головой:

— Так, говоришь, старшина, богоугодное дело делаешь — врага изничтожаешь?

— Так точно! В тяжкий час надо отстоять людей и защитить их от бешенных собак, бесов-фашистов.

— Так. Бог велел тебе прощать?

— Велел.

— Простишь ли ты?

— Немцев? Когда над Рейхстагом красный флаг повиснет — прощу. А вы?

Майор долго смотрел на меня:

— Думаешь, повиснет?

— Знаю наверняка. По другому не будет.

— Только на это и уповаем, — вздохнул подполковник, — и когда же?

— Победа просто так не даётся. Её заслужить надо. По бедам пройти, выстрадать её.

— Неужто мало настрадались?

Я пожал плечами, опять скривился от боли.

— Что-то вас занесло куда-то не туда, — сказал полковник, — вернитесь на грешную землю. Правильно, победу заслужить надо. Майор, оскорблён ты был прилюдно, прилюдное извинение тебя устроит? Ты, старшина, готов извиниться?

— Прошу простить меня, товарищ майор, я не хотел оскорбить вас, задеть ваши чувства. Слова и действия мои были продиктованы необходимостью того момента.

— Во как! И извинился, и правым себя считает! — подпрыгнул полковник, погрозил мне кулаком: — ну, Кузьмин! Ну, что майор?

— Служи, старшина. Извинения приняты. Но, прощен ты будешь, только если завтра перед мостами десять танков встанут навсегда!

— Хотел наградную на тебя писать, Кузьмин, а теперь не буду! Иди! Стой! Продиктуй начштабу, ему вот, фамилии, что ты давеча называл. На них твои геройства раскидаем. Что довольный такой? Награды Родины ценить надо! А ты — «себе оставьте»! Паршивец! Записали? Иди! И на глаза мне больше не попадайся!

Вот так как-то пронесло мимо трибунала. Машины меня уже ждали, ребята нервничали. Сел, поехали.

— Зачем вызывали? — спросил наконец Школеров, все елозил и елозил в нетерпении, пока посты не проехали.

— Просили назвать фамилии наиболее отличившихся бойцов. Мельник, тебя ждёт награда за захват танка.

— Так это же ты захватил его!

— Нет, Мельник, ты. Меня не расстреляли — и то награда. Извинениями обошлось. Добыли чего?

— Патроны, гранаты, бутылки с зажигательной смесью, два ящика снарядов для сорокопяток и ящик — для зениток. Мешок трофейных винтовочных патронов.

— Что отдали?

Школеров притворно вздохнул:

— Все трофейные карабины, три автомата для интендантов и пять десятков винтовок наших, Мосинских. И ещё две машины хлама — ремни, кители, сапоги, ботинки, котелки, противогазы. Всё, кроме ботинок — трофейное. Сапоги немецкие ребятам раздали. Теперь даже батальон Свиридова в сапогах.

— В общем, всё барахло ты сбагрил.

— Не всё ещё. Ещё много лишнего — всю ночь возить. Расписок — полная планшетка. Одного боюсь — бросят всё это где-нибудь, а новые части вооружить нечем будет.

— От нас это уже не зависит. Что планируешь делать?

— Сейчас там должны ещё машины загрузить. Поеду сдавать и постараюсь ещё что-нибудь получить. Только теперь поеду на станцию. Там армейские склады, сейчас только узнал. Сегодня ночь будет последней для заготовки.

— Думаешь? Почему? Врят ли они нас за день отрежут.

— Отрезать — не отрежут, а простреливать будут уже прицельно. И где складировать всё? Всё не зароешь.

— Думаю, в лесопилке промежуточный склад нужно сделать. Лесом нас сложно обойти, а вот мы туда — отойдём. И лесами будем пробиваться, кто выживет.