Чтение онлайн

– Ранен?
– кинулся я к нему.

Ещё взрыв, опять кидает на нас мусор.

Он отрицательно помотал головой, рукой вытер потное лицо, размазывая грязь. Тяжело дышал. Оказалось - он не дышит, пока стреляет, чтобы прицел не сбивать. Отдышался, отхлебнул своего пойла, мотнул головой, типа - идём, и нырнул в ход сообщения. Я закинул на плечи все свои манатки, ящик гранатный - в руки. В нём ещё перекатывались патроны с гранатами. И побежал следом. Искать новую позицию.

Когда атака опять заглохла, я забил остатки немецких патронов по магазинам, Патроны ППШ снова ссыпал в карман. Они были в ящике вперемешку с винтовочными патронами немецкого калибра - без закраины. И сел на ящик отдохнуть.

Рота частично заняла первую линию окопов. Сейчас подтянутся отставшие, снова - "Ура!".

Странно, почему к противнику до сих пор подмога не подходит?

– У-ура-а-а-а!

Опять!

Шестаков опять выставляет пулемёт, долбит по амбразуре пулемётной точки, в которую переделали каменный фундамент станционной постройки, пробив в кирпичной кладке дыру. Пули Шестакова выбивают красную кирпичную пыль вокруг факела пулемёта противника. Не удаётся его заткнуть. Надо правее передвигаться, но тогда и мы будем в пределах доступа этого пулемёта из амбразуры. Сейчас-то он нас не может достать.

Вижу метнувшийся силуэт в ватнике, летящий к амбразуре комок, взрыв. Пулемёт продолжает долбить сквозь поднявшуюся пыль, но цепи штрафников уже поднялись, накатывают - огонь пулемёта стал неприцельный, пули идут выше голов.

Шестаков перезарядил пулемёт, но не стреляет - два бойца прижались спинами к выщербленной пулями кирпичной кладке. Кивнув друг другу, бойцы засовывают руки с гранатами в амбразуру, падают. Взрыв выбросил через амбразуру пыль и дым. Пулемёт заткнулся.

– Ура!
– кричу вместе со всеми.

Бегу вслед за Шестаковым, гремя пустыми коробками магазинов.

В зачистке полустанка мы не смогли поучаствовать - злые штрафники добивали прикладами остатки сопротивления противника, пинками и прикладами сгоняя пленных в кучу, обыскивали их и потрошили трупы и рюкзаки. А мы - прямым ходом идём мимо полустанка. Нас ротный послал на насыпь - ждать контратаки противника. Мы пролетели мимо мародёрства. Со злостью долбим ломами землю - окапываемся.

Контратаки - не случилось, чему я был безмерно рад. Нам принесли поесть, кучу патронов в узле из обгоревшей трофейной плащ-палатке. Но - не сменили.

– Ты стуканул?
– со злостью спросил Шестаков.

– Ежнулся? Когда?

Он зло сплюнул. Его фляга давно опустела. А трофеев нам не досталось - тут на насыпи - не было трупов.

***

Ночью нас сменили. Я увидел силуэты группы людей. Ночью я видел лучше большинства людей. Как там Даша говорила? Неверные глаза? Блядские, что ли? В темноте я вижу, как кошка, но днём яркий свет -режет глаза.

– Немтырь, Дед - свои, - услышал я скрипучий голос ротного. И увидел его самого.

– Свои в такую погоду дома сидят, - буркнул я. Чем я не Матроскин? Хорошо хоть про телевизор не продолжил.

– Домой - только через Берлин, - проскрипел ротный, садясь на отвал земли, свесив ноги в отрытый до пояса окоп, повернул лицо куда-то назад, - располагайтесь! А вы - пошли со мной!

Это мы - с радостью. Мы быстро освободили окоп расчёту пулемёта Максим. А не хило - семь человек на пулемёт! И они - не штрафные. Воротники у них - не пустые.

– Молодцы, хорошо сегодня сражались, - сказал нам ротный, - выношу благодарность.

– От неё во рту не булькает, - буркнул Шестаков.

– Поговори у меня ещё, - цыкнул ротный, приставив свой кулак к носу Шестакова.

Хороша благодарность - пролёт в сборе трофеев.

– А ты, Дед, винтовку - потерял?

– Потерял, - с полным отчаянием в голосе, по Станиславскому, ответил я, - вот, подобрал, что попалось. Не с голыми же руками воевать?

Ротный стал хрюкать носом.

– Ладно, на! Это вам, - он скинул со своей спины заплечный мешок, передал мне. Там булькнуло, - открывать - на ночлеге. Смотри, Дед, ослушаешься! На ночлеге!

Дед? Я - ослушаюсь? Хотел я уже возразить, но опять осадил себя. Не мне этот запрет. Только что ротный фактически назначил меня старшим в нашем пулемётном расчёте. Кто главный? Тот, кто распределяет материальные блага. Потому завхоз роты - старшиной именуется. Что - старший. У кого мешок? У меня. Так что, Немтырь, соси сосок - у нас глазок!

Пришли в остатки подвала станционной сторожки. Тут горела-коптила сплющенная гильза. При этом изменчивом свете, плясавшем на рядах спящих штрафников, и поужинали, чем ротный послал - кроме законных котелков с кашей - две буханки хлеба, сосиски в банке, пачка галет, три банки тушёнки. Ананасы в банке. Ахереть! Ах, да, бутыль мутного самогона. Это - Шестакову. У него теперь не еда, а закусь.

– Хорош! Выпил полбутылки, остепенись! Моя это половина, чего ты не понял? Спи, давай, баран!

Штрафные будни.

Утром нас построили и погнали в тыл. Да-да, покормить - забыли. Как придём, так пожрём, говорят.

Блин, хорошо Пяткин что-то намухлевал с моим телом, и то - я начал потеть. А обычному человеку - как переть рюкзак с непосильно нажитым, две сумки с коробчатыми магазинами, полными патронов, ППШ, тоже - не пушинка, пять гранат и ящик патронов немецкого калибра к нашему пулемёту? Кроме этого - каска, шапка-ушанка, скатка мадьярской шинели, плащ-палатка, ватник, ватные штаны, кирзачи! И алкаш-доходяга, что один пулемёт еле-еле прёт, помирает с похмелья, сука! Тоже мне, алкаш - с полбутыля самогона помирает! Слабак! Не умеешь - не берись. Питок, гля.

С другой стороны - мне не приходиться тащить миномёт или миномётную плиту, как моим соседям. Или ящики с минами. Да и наш пулемёт - всяко легче, чем Максим! Максим вообще несут по-очереди, хотя и сняли тело пулемёта со станка.

Да, кстати! Где загрядотряды? Где чекисты? Где расстрельные пулемётные команды? Пустая степь, редкие скелеты стаек деревьев, что обрамляют овраги, низинки с водой, речушки и ручьи, как щетина обрамляет провал рта. Никаких заградотрядов. Только наша колонна и вороны. Больше никого. Как не центр России, а марсианская пустыня. Где наша охрана? А ну, как мы разбежимся в разные стороны? А?

Никуда мы не разбежимся. Даже баран Шестаков понимает, что некуда бежать. Зачем нам конвой, если достаточно простого бдительного постового на перроне? Куда мы без знаков различия, без документов, без командировочного удостоверения, без выписки из приказа о постановке на довольствие? Обратно в штрафную роту. Можно, конечно, забиться в глухую дыру и прожить всю оставшуюся жизнь дикарём без возможности выйти к людям? Это - жизнь? Даже когда война закончиться - куда ты без паспорта? А как ты получишь паспорт? Где ты был в ночь с 21.06.1941 по 09.05.1945?