Чтение онлайн

Алёша — актёр. Давным-давно, в середине девяностых, когда по театральным чердачкам и подвальчикам стало затеваться что-то интересное, я принесла Алёше стопку пьес новых авторов — товарищ юности всё-таки, актёр, пока что не у дел…

Через несколько дней Алёша позвонил и сказал, что они с мамой всё прочли, посоветовались и решили не размениваться, а ждать серьёзной роли у большого режиссёра. Пришлось обойтись без Алёши. В новых спектаклях сыграли Толя, Володя, Гриша, Вика, Маша, Лена, Виталий, Женя, Паша, Андрей, да-да, те самые, которые теперь на обложках журналов, в телевизоре, на красных дорожках…

Алёша иногда работает на озвучке, пооблез, каждую осень ездит в Кисловодск (с мамой), но всё ждёт серьёзной роли у большого режиссёра. Не вешает, что называется, носа… «Бертолуччи и Стораро ждут ребят», ага.

Пока стояли из-за Алёши, Никола и Валентина Вадимовна опять покурили, Игорёк пожевал, все пописали.

— Ась, ты не устала? — спросила я, когда проехали и Покров, и Ковров. — Хочешь, я поеду?

— Я тоже могу, — приосанился Игорёк. — Скажите, если что.

Игорёк может! С юных лет, с десятого класса, он всё норовил подружиться с девушкой из семьи побогаче, с машиной и заграничными командировками родителей. Почему-то некоторые, и главное, сам Игорёк, считали его красивым и каким-то необыкновенным. Может быть, просто необыкновенным лентяем и балбесом? Игорёк и по сей день продолжает финансово опираться на прекрасный пол, странствуя от тёти к тёте, канюча, что у него нет каких-то там часиков, которые есть у Вадика, и машина гораздо хуже, чем новая «вольво» этого гада Валеры… Самое интересное, что дамы, вместо того чтобы дать Игорьку хорошего пинка для ускорения, принимаются вкалывать побольше, стараясь обеспечить Игорька заветными часиками и достойным такого красавца автомобилем. Теперь, очевидно, у Игорька трудный период «межбабья», и он тащится с нами, притворяясь, что делает нам одолжение.

Вечером мы приезжаем в пгт. 12 Июня. Оказывается, прорицатель сидит в соседнем городке, где нет гостиницы, и нам предстоит ночевать здесь. Все это знали, только я как-то прошляпила, не поняла. В гостинице так в гостинице, тут никого нет, кроме нас, цены смешные, и мы жируем — живём по одному в трёхместных номерах.

Наутро выясняется, что мы должны ждать, когда нам дадут отмашку ехать к прорицателю. А когда — непонятно. Никто из нас не нервничает.

По-моему, всех всё устраивает, спешить некуда, никому никуда не надо, мы вольные стрелки. Главное, считать себя вольным стрелком, человеком, добившимся полной независимости, тогда не так лезет в глаза, что ты просто никому даром не нужен, даже самому себе…

Двое суток мы торчим в пэгэтэ, посещаем секонд-хенд и рынок, выясняем, что раньше этот самый пгт. 12 Июня назывался Дзержинское, а при царе-батюшке — и вовсе Жабоедово. По вечерам нас мучают комары и проститутки — одни зудят, другие названивают к нам в комнаты, и старые, похожие на лягушек телефонные аппараты хрипло верещат, транслируя скуку и нищету Жабоедова — Дзержинского — 12 Июня.

Тем временем жизнь налаживается: я захожу к Орловой и застаю у неё Николу, они сидят, прильнув друг к другу, и смотрят альбом с детскими фотографиями. Никола на ёлке в костюме зайчика. Здорово! Пошёл процесс сближения. Однако молодец какой, алкаш-алкаш, а до чего смекалист — дотумкал ведь захватить фотографии, это ужасно трогательно, алкашей особенно жалко, когда думаешь, что когда-то они, пятилетние, полные новогодних надежд, плясали в костюме зайчика. Вон у Орловой уже глаза на мокром месте… Молодец, Никола, куй железо, нам всем уже крепко за сорок, пора, в конце концов, «оседать». А жить они с Орловой будут в машине.

Наконец в ячейке для ключей на ресепшене мы обнаруживаем записку со словами «завтра в двенадцать».

Но машиной туда не попасть — это в глухом углу соседнего района, с дорогами там уже давно беда, можно паромом, но очень далеко объезжать, так что лучше всего — вертолётом.

Когда-то в пгт. 12 Июня была вертолётная часть, теперь всё пришло в упадок, но кое-какие вертолётики ещё фурычат, работают как такси.

Погнали на аэродром! Машину там оставим, парковка есть.

Вот здорово, никогда не летала на вертолётах!

Орлова шарит по карманам, роется в сумке, стучит ящиками комода…

Нет ключей от машины.

Мужчины ойкают, женщины матерятся.

Ася, погоди, не нервничай, говорим мы всё громче и громче, начинаем орать на Орлову, друг на друга, ключи находятся в кармане у Николы, ну да, говорит Орлова, вечером я выходила в Николкиной куртке…

Все молчат, уже загрузившись в машину. Все как бы немножко поссорились. Недовольны друг другом.

Я начинаю рассказывать историю. Вы что, не знаете, что у ключей такая привычка — теряться? Тут от человека вообще ничего не зависит. Вот у меня однажды потерялся ключ от целого собрания.

От собрания партийного бюро всех коммунистов нашего сценарно-киноведческого факультета. Между прочим, не с каждым случается. Ну, слушайте.

Научный атеизм отменился. Пришла девушка из учебной части и сказала, что преподавательница сломала ногу.

— Ага, во-во, то-то и оно, «Бога нет», — усмехнулся мой однокурсник, зороастрист, курд из Ирака.

— Мне надо срочно уйти, по семейным обстоятельствам, — объяснила девушка. — В учебной части никого не будет. Кто староста курса? Заприте дверь, возьмите ключ и принесите его сюда в три часа, в этой аудитории будет заседать партийное бюро факультета.

Спрашивается, почему она не отдала ключ в деканат или на кафедру? Неизвестно. Бывают такие странные закавыки, непонятные пустяки, способные потянуть за собой большую путаницу.

Старостой была я. Принимая ключ из рук девушки, я его уронила. Умед, однокурсник-курд-зороастрист, посмотрел на меня строго и положил ключ к себе в карман.

Мы с Умедом пошли в буфет. Мы сочиняли сценарий вместе. Там под огромным старым деревом отдыхал усталый партизан, а дерево предсказывало ему счастливое будущее его многострадального народа с богатым боевым прошлым и вообще советовало, как жить дальше. Выходила комбинация Довженко, Эйзенштейна и Параджанова. В четвёртом часу мы вспомнили про ключ. Возле триста десятой аудитории уже кучковались коммунисты, недобро поблёскивая очками.

— Извините, пожалуйста, — сказал Умед и по своей восточной привычке слегка поклонился, сложив ладони с очень красивыми пальцами.

У нас с Умедом были репутации вежливых, хороших студентов — московская девочка из приличной семьи и восточный человек-коммунист.

— Извините. Ключ у нас. Вот ключ.

Сказал Умед и вытащил из кармана зажигалку. Потом номерок из гардероба. Студенческий билет. Колпачок от ручки. Проездной в пластиковой рамочке. Фантик от шоколадки. Очень классный складной ножик.

Я тоже вытащила из карманов всё. Вытряхнула сумку.

Мы сходили в буфет, спросили у тёти Гали, перерыли подносы с грязной посудой. Ключа не было. Нигде. Коммунисты подозрительно и близоруко смотрели на нас, а потом туго набились в кабинет кафедры кинодраматургии и обсуждали причудливые решения партии. (Стоял восемьдесят шестой или восемьдесят седьмой год.) Нас с Умедом заставили написать объяснительную записку. Девушке из учебной части слегка влетело, но в целом всё обошлось. Наверное, потому что Умед сам коммунист. Иначе нам несдобровать. Вот какая история… Ха-ха-ха…

Смешно им… А я из-за всей этой истории не попала в одно хорошее место. Были такие коммуналки, где читали стихи и пили вино, хозяева обязательно издавали ротапринтный журнальчик, и там легко могли повязать. Кто не боится, тот приходит. Пока мы валандались с поисками ключа, пока разбирались с коммунистами и писали объяснительную, друзья, назначившие мне встречу на «Кропоткинской», ушли, а адреса я не знала. Потом они все дразнили меня, что я забоялась «повязки». Особо рьяные вообще чёрт знает в чём заподозрили, чуть ли не бойкот объявили. «Там был Никола! — вспоминаю я. — Никола писал стихи!» Он «подавал надежды». Это действует покруче костюма зайчика… Мы дружили в юности, потом не виделись очень долго, и мне известны только две точки Николиной жизни — чудесные стихи в двадцать лет, алкоголизм и работа курьером в сорок пять. Между этими точками — жизненный опыт, мужание, столкновение с окружающей действительностью, жёны, дети…