Секрет русского камамбера
Шрифт:
Кадило архиерейское необыкновенно звонкое, звонкий шелест, мы такого никогда раньше не слышали. И ладан, ладан тоже несказанный, особенный, архиерейский, дышать не надышаться. У простого батюшки такого ладана не бывает.
Отслужили быстро, чуть больше часа.
Владыка высокий, статный, седой. И видно, что болеет, привык служить и быть на людях, превозмогая боль, а уйми эту боль — не почувствует облегчения, только недоумевать станет, так уже с ней свыкся.
И всё равно до сих пор ясно, что в молодости был красив сногсшибательно, ураганом «Виктория» прошёлся по женским судьбам, ну а потом уж… Что уж… Не наших умов дело… Пути Господни неисповедимы…
Старушки в нарядных платочках и мамаши из тех, кто потрезвее, с младенцами на руках, а ещё дачницы пенсионного возраста в самых лучших, «выходных» спортивных костюмах выстроились в очередь под благословение.
— Спаси вас всех Господи, прошу ваших молитв, — строго блеснув очками, Владыка перекрестил всех собравшихся и пошёл из храма на раскалённый, выжженный небывалой жарой двор.
Там его сотрудники уже грузили в машины чёрные кофры с облачением и реквизитом.
За трапезой было тихо. Архиерей рассказал несколько украинских анекдотов. Никто не понял. Несмешные какие-то. Это потому, что здесь украинских слов не знают, а переспросить стесняются.
Он встал из-за стола и, не обращая внимания на хлопотливые возражения сопровождающей братии и матушки, самолично собрал себе в маленькую корзиночку кушанья, которые не возбраняются ему в соответствии с диетой по состоянию здоровья.
Архиерей побыл совсем немножко, с полчаса. Ему завтра служить в другой сельской церкви, в далёком районе, на границе с Псковской областью.
Уехал архиерей, увёз своё волшебное кадило…
Матушка сняла с головы косынку, пригладила волосы, присела у окошка, а мы помогали прибраться на столе и молчали.
— А я знаю, почему Владыка любит к нам приезжать, — сказал меньшой сын батюшки. — Он потом на плотине останавливается, купаться.
— Ждали-ждали, а нам даже слова доброго не сказали, не спросили, как мы тут, — сказал батюшка.
Но тут стала подваливать родня, матушкины племянники и сёстры, друзья и соседи, доедать архиерейское угощение.
Теперь, при своих, батюшка повеселел, попросил разрешения снять подрясник, остался в белой маечке и джинсах, умылся ледяной водой.
Он выпил рюмочку, потом половинку и ещё половинку и заговорил о пришельцах, о роботах и клонах. Скоро коров будут доить роботы.
— А если коровы сами будут роботами? — спрашивает меньшой сын.
— Ну как это коровы — роботы? А молоко тогда откуда… Коровы пока что будут живые, настоящие, если, конечно, пришельцы нам своих не пришлют. А они уже скоро… Зачем повесили красные телефонные аппараты на синих железных столбах в каждой деревне?
— Так это… чтобы люди звонили…
— А как звонить?
— Так это… карточку надо, и звонишь…
— То-то и оно, а карточек ни у кого нет, и не сказали, где брать карточки, а телефоны висят и даже сами собой звонят иногда.
— Уж и звонят?
— Да, точно, — подключается кто-то из гостей, — помнишь, стояли в очереди в автолавку, ещё Саня-тракторист бухой всё шутил, а тут телефон как зазвонит…
— Вы трубку-то сняли?
— Саня и снял, так он бухой, «алё-алё», а там ни звука…
— Кто ж с бухим разговаривать будет?
— Трубку всегда надо снимать, — серьёзно сказал батюшка. — Это пришельцы звонят. Проверяют, есть ещё в деревне кто живой или можно уже высаживаться…
— У нас батюшка всё время шутит, — объяснила матушка.
— Значит, если трубку не снимают, они подумают, что сюда уже можно пришелиться? — глаза младшего сына батюшки загораются.
Мы сходили искупаться. Эта речка (не та, на которую грешил Вадик, другая, её соседка и подруга) привыкала принимать всё больше и больше людей, и выражение у неё было почти такое же кроткое и усталое, как у подмосковных.
А Вадик опять не хотел купаться. Говорил, там внизу, на дне, кто-то сидит. Сидит и на него смотрит. Вадик постоял на берегу и домой пошёл. Уникальный тормоз.
С купания мы вернулись уже в светлых сумерках, а в этих краях очень долго светло, всё-таки триста вёрст к северу от Москвы.
За столом Вадик и батюшка негромко пели Гребенщикова под гитару.
Мы выпили чаю с толчёной чёрной смородиной и разбрелись спать.
На рассвете что-то звякнуло и стукнуло негромко, железякой об дерево, как будто открывали калитку, вынимали из петельки большой старый крючок. И ещё раз, так же, железкой об деревяшку, когда закрывали калитку.
В чердачном окошке виднелось светло-серое небо.
Казалось, что день будет пасмурный, а это просто солнце ещё не взошло.
Утром ждали батюшку, он не вышел, мы думали, ну мало ли, дел много, требы и хозяйство, искупались, позавтракали и уехали.
А батюшку потом долго искали, на серьёзном уровне. И вертолёты поднимали, и спасатели прочёсывали леса. Представитель епархии и следователь по особо важным из области жали друг другу руки…
Но не помогло.
Матушка с детьми переехала к родителям. Дом закрыли, и доброхоты присматривали, чтобы электрогенератор и картошку на огороде не растащили местные колдыри.
Старушки ждали, что вот-вот пришлют нового батюшку. Молились по домам. Шептались и про медведя, и про беглых зэков, и про любовницу в соседнем районе…
Мы тоже молились, кстати. Ходили искать.
Он ушёл, а мы остались ходить в полях, оглядывать холмистый простор, и небо, облачное и тёплое, наклоняется к нам поближе, чтобы лучше расслышать, как мы спрашиваем: «Где он теперь? Почему? Что случилось?»
И дерево, дикая яблоня у грунтовой дороги, качается в ответ: «Не знаю, ой, не знаю, что и сказать…»
А Вадик, хоть и тормоз и бестолочь, сразу догадался.
Позвали человека, и он ушёл — к тем, кто гораздо понятнее архиерея, важнее детей и матушки, роднее мокрой травы и птиц…
Народы
Действуют:
Вадим Иванович, представитель местной власти
Надежда, сельская учительница
Гость
Рассказчик
Октябрь, в полях ветер и листья, и кажется, что октябрь везде, на всём белом свете, и листья летят по всей земле…