Чтение онлайн

— Я видел, он лежит, так я думал, он обожравши… — Славка пожал плечами.

— Умный ты больно — «обожравши», — строго сказала бабушка. — Ты его с нашими не равняй.

Дядя Юра лежал в канаве, и это ничего. В деревне принято отдыхать в канаве, если ноги не идут. Так все делают, и Витя Корабель, и мать Ленки Балабановой, и Толич. Отдыхаешь в канаве, а потом приходят какие-нибудь свои, родня, и тащат тебя домой, ругаясь и пинаясь. Но у дяди Юры в деревне не было никаких своих, только старая Первомаевна пыталась потащить его, но сил не хватило.

В деревне часто лежали в канавах обожравши, но никто от этого не умирал. Только дядя Юра. Стало плохо со здоровьем, присел у обочины, прилёг. Дачник из Питера, противный пацан с длинными чёрными волосами, какое-то там «эмо», прочухал — что-то не то, принёс воды.

Дядя Юра попил воды и умер.

Он появился в деревне позапрошлой весной, пришёл с рюкзаком и чемоданом от автобусной остановки, и в давно заколоченном доме Беловых стал гореть свет. Говорили, что он им родня. Дачник. Поживёт лето и уедет. Но пришла осень и зима, а он всё жил в доме с подгнившим крыльцом. Вспоминал с Риткиной бабушкой жизнь после войны, когда оба были малыми детьми. Дарил Ритке ракушки и камушки с моря. Собирал грибы и ягоды, рыбачил. Ездил на старом велосипеде. Сидел за широким деревянным столом у окна и писал на листках, а листки клал в чемодан, чтобы не потерялись.

Похоронили дядю Юру под ветлой, в хорошем месте, и говорили, называя Гошей, — талантливый, искренний, честный. Пожалуй, талантливее и честнее всех нас. И седой дядька из телевизора называл его своим любимым учителем с большой буквы. Почему же они никогда не приезжали к дяде Юре, не помогали ему посадить картошку или починить крышу? Седой запросто мог бы срубить новое крыльцо. А эта, которую ведут под руки, сварила бы ему суп с тушёнкой. Привезла бы денег, ведь за пенсией, даже если в банкомат, надо ехать в райцентр, а весной автобус совсем перестаёт ходить из-за дороги…

Когда уже собрались уходить, красивая тётенька в чёрном (ой, да это же звезда, артистка из сериала, из этого, как его, просто она сейчас ненакрашенная…) молча упала на свежую могилку и пачкала свои светлые волосы и длинные красные ногти влажной землёй, а все стояли и смотрели.

Загорелый парень с серьгой оглянулся на всех, а потом подошёл, легко поднял её за локти и увёл с кладбища.

Поминки справляли во дворе у бабушки, ведь у неё самый красивый двор с цветами, яблонями и старой липой и дом самый лучший и чистый. За длинными столами звёзды из телевизора сидели вперемешку с местными и говорили, что не оставят Гошиных односельчан, здесь будут дни памяти, библиотека, нет, даже культурный центр имени Гоши. И фестиваль! Да, фестиваль… Деревня, ставшая Гоше последним приютом, должна быть вознаграждена… После третьей рюмки деревенские совсем перестали стесняться и стали фотографироваться с гостями на мобильники.

Колька Сорокиных вернётся — вообще, упадёт. Он больше всех дружил с дядей Юрой. Колька сейчас на шабашке под Москвой, денег хочет поднять, ему на свадьбу надо.

Славка-тракторист встал и сказал речь:

— Без понтов он был, вот что. Бывает понтов — до небес. Нет человека, одни понты. А у Юры понтов не было, вот что. Настоящий был Юра.

Все выпили, и Славка сел.

Говорили вполголоса про неприехавших сыновей дяди Юры, сводных братьев. Егор хотел поехать, а мать ему не велела, думала, тут Вася с матерью будут. Ну и Вася с матерью то же самое. Они не во Франции разве? Да как раз в Питере, лето же, каждое лето здесь… Господи, постыдились бы, уж сколько лет прошло, всё травой поросло, умер человек, что делить-то… Да… Жизнь, жизнь, эх, Гоша, Гоша… А Марина-то… Прямо боюсь за неё. Ходит как слепая… Знаешь, она тоже в большой мере ответственна… Если бы она не… Ладно, тихо, тихо… Говорят, он уходил — ей всё оставил? А завещание есть? Теперь начнутся «прения», стыда не оберёшься… Эх, Гоша, Гоша… Ладно, всё, всё, тихо, тихо…

Бабушка поговорила с седым и повела его в дом Беловых. Ритка увязалась с ними и ещё раз оглядела комнату с большим деревянным столом у окна.

— От него имущество осталось, — сказала бабушка. — Чемодан с бумагами.

— Рукописи? — оживился седой.

У дяди Юры в Москве начались неприятности на работе, и его за это жена выгнала, догадалась Ритка. Перестал приносить в дом, вот и выгнала. Это часто так. Витя Корабель тоже — работал на фабрике в райцентре, встала фабрика, получки нету, и жена прогнала. Он вернулся в деревню, бухать и рыбачить, но умирать даже не думает.

А дядя Юра совсем не бухал. Может, он от обид умер? Вон бабушка раз говорила, что, если много обид молча терпеть, в животе болезнь расти начнёт и сгложет…

Высокий седой, такой же строгий и учёный, как в телевизоре, не спеша, бережно перебирал листочки со словами в старом чемодане, гладил их ладонью, как живых, и уважительно, на «вы», разговаривал с бабушкой.

Ритка вышла на терраску с клочковатыми, из разных тканей занавесками.

Тут ещё пахло дядь-Юриным куревом — вон и бычок в глиняной пепельнице, и на обоях свежая надпись карандашом — должен в автолавку семь пятьдесят.

А дяди Юры больше не будет нигде и никогда.

Дядя Юра в матерчатой кепке часто курил на корточках возле колонки, вместе с другими мужиками, вроде такой же, как они, но совсем другой. Улыбался хорошо, говорил серьёзно и вежливо со всеми, даже с малышнёй. И девчонки стеснялись при дяде Юре ругаться матом. Даже Ленка Балабанова.

Дядя Юра был без понтов. Настоящий. Он оставил после себя чемодан слов и умер в канаве.

Ритке страшно — а вдруг она тоже такая? Ритка оглядывает себя сверху вниз, смотрит на ладони и колени. Или это только с дядьками бывает? У кого спросить? Или про такое никак не узнаешь загодя, а только потом, когда уже умрёшь в канаве, друзья придут и скажут?

Надо что-то делать, чтобы не стать талантливой, искренней, честной и скромной. Надо быть как Славка-тракторист — с зоны татуировки, с войны шрамы, все его боятся, магазинщица дарит золотые цепочки, а бабушка говорит, что «из Славки батя сызмала душу выбил». Надо как Славка, и будешь жить долго и хорошо…

Ритке до того страшно стать как дядя Юра, что она смотрит далеко через поле, в сторону церкви, и шепчет:

— Господи! Господи! Господи!

У выезда на трассу мы поняли, что забыли Франсуа.

Вот это да. Настоящие чудеса русского гостеприимства. Чтобы осознать происходящее — полное отсутствие Франсуа в нашей машине, взявшей курс на Москву, — нам пришлось остановиться и помолчать, глядя друг на друга. Потом начали ругаться.

Больше всех возмущался Володя-патриот, который сперва нос воротил, рифмовал «Европа-жопа» и говорил, что раз француз, то уж непременно гомик. Нашёл гомика, молодец. За те двое суток, что Франсуа был с нами, ему сто раз звонили девушки, и он всем говорил “salut, ma belle” или “salut, ma petite”.

А уж финтифлюшек финифтевых, глиняных бус и фенечек из бересты накупил килограмма два, всем «ма птитам» и «ма белям».

— Что за коллективное помрачение рассудка? Как можно забыть человека? — возмущался Володя.

— А «Франсуа» и «Фирс» — однокоренные слова? — спросил Вася.

Смешно, конечно, но не так чтобы вот прямо очень…

Особенно учитывая необходимость пилить обратно километров пятьдесят.

— Последняя водка была плохая, — подвёл базу Гоша. — Не надо было в магазине у Петровны брать, надо было в «Магните» взять больше, так нет, решили трезвость разводить, потом, вестимо, побежали к Петровне, и вот вам результат.