Секрет русского камамбера
Шрифт:
Бабушка говорила, что скоро станет модно быть бедным. А для очень многих людей в нашей стране быть модным — самое важное в жизни.
И вот богатые будут стесняться своего богатства, всё попрячут или раздарят второпях… И у всех всего станет поровну. Старики, бездомные собаки и все дети будут есть досыта, не спеша и не стесняясь…
Этого пока что ещё не случилось. Наверное, всё-таки случится, наступит. Бабушка никогда не обманывала. Она вообще такая… Лично мне ужасно жалко, что мы с ней так и не познакомились по-настоящему.
Дело в том, что мой папа сильно вдруг заболел, когда ему было двадцать два года. Прямо ну вот совсем заболел. Но тогда коррупцию ещё не побороли, и можно было договориться. И моя бабушка договорилась с Богом, что она умрёт вместо своего сына. Тогда ещё можно было так. И мой папа стал вообще как новый. Ему вот сейчас уже почти сорок, а он всё равно молодой. А бабушка умерла. Тихо так, чтобы никто сильно не огорчался. Тихо очень стало дома. И на учителей никто не рычал с подвыванием.
А для нас она записала эти истории, чтобы мы всё-таки знали её и помнили.
Мы точно не знаем, где теперь наша бабушка, надеемся, конечно, что на небе, но на всякий случай всегда помогаем собакам и всем зверям. Любая собака или кошка — да любая зверюга — может прийти к нам в сад в деревне или подойти на улице в городе, и мы обязательно поможем.
Однажды к нам пришла меховая рыжая собака, всех нас обнюхала, как будто проверила и пересчитала, лизнула меня в щёку прямо с причмоком и пошла дальше. Мы звали её, обещали угостить, а она обернулась, подмигнула и ушла в сторону реки…
Только этим летом
Мише Гульдану
В детстве она думала, что облака вкусные. Как кисель или желе. Попробовать хотелось.
В юности она покупала яблоки и сушёные грибы у старушек, просто из чувства сострадания, из жалости, даже если грибы и яблоки были ей не нужны. Грибы обычно оказывались малопригодными, а яблоки — жёсткими и пупырчатыми, кислятина, дичка…
Однажды пришла на чей-то день рожденья с большой пустой формой для пирога. В форме лежала скомканная льняная салфетка и крошки. Везла пирог в троллейбусе через весь центр, попутчики любопытствовали, и она их угощала пирогом.
Любила гулять в заброшенных домах, собирала старые фотографии, выброшенные, оставленные, ненужные даже родне чёрно-белые туманные лица…
С ней всегда случалось что-то невероятное. Она замечала то, что никто, кроме неё, заметить не мог. Все фрики, которых раньше называли городскими сумасшедшими, всё странное, чудно€е словно притягивалось к ней, лезло в глаза.
— Представляете, иду по Сретенке, навстречу два мальчика несут аквариум!
— Ну какие мальчики, какой аквариум? Угомонись, — говорили ей все.
— Ладно вам, — вступался какой-нибудь воздыхатель без малейшего шанса, тюлень в очках с толстыми стёклами. — Ну, подумаешь, невидаль, пацаны купили аквариум, сейчас запустят рыб…
— Да нет же, это был уже с рыбами аквариум, они его несли очень, очень медленно и осторожно, и рыбы такие там… — продолжала она.
И все хохотали…
Такая вот была девушка…
Теперь ей под пятьдесят. Она выправила разрешение и приценивается к ружьям и пистолетам. Листает оружейные каталоги.
У неё есть подруга, которая всех незнакомых мужчин профилактически называет «пидарасами».
А знакомых, достойных внимания, — «ассоциативными членами».
Такая подруга. Больше у неё никого нет.
Но она ещё ничего, и на неё клюют бойкие старички, загорелые и прижимистые, старые корнеплоды в кепочках, любители всего бодрящего и омолаживающего, особенно если это бесплатно. Бодрит, чёрт побери, держит в тонусе, полезно во всех отношениях, поди плохо?
Беда её в том, что она видит в людях детей и в старом корнеплоде, исковерканном приспособленчеством и безбожием, видит парнишку, лесного завсегдатая, птицелова и рыбака.
Она всё ещё ждёт каких-то там звонков или мейлов.
Прихорашивается перед выходом в скайп.
Это не лечится.
Лет через двадцать можно окликнуть её:
— Эй, пошли в собес, там долгожителям компенсацию дают!
Ответит со значением:
— Не могу, мне должен позвонить один человек и назначить встречу.
Сейчас она идёт знакомиться с собакой. Есть такая собака, с которой ей давно надо было познакомиться. Собака «одногочеловека».
Он, кстати, исключение — совсем не загорелый, не бодрый и не прижимистый.
И не старый. Грустный и много курит.
Однажды так долго сидели в сушечной на Селезнёвке, что никого из посетителей уже не осталось, и официанты вообще перестали их замечать, перестали притворяться японцами, заговорили между собой по-бурятски или по-хакасски…
— На похороны мои приходи обязательно, — сказал «одинчеловек». — Только помни — в гробу уже не я…
— Молодец, додумался! — сказала она, и он улыбнулся, ожидая, что сейчас она будет уговаривать его не умирать никогда.
Но она сказала:
— Так меня и пустили на твои похороны! У тебя супруга повышенной степени сложности, ещё рассердится, не поймёт, кто я такая и на фиг припёрлась. Тогда уж, будь добр, подготовь её как-то, проведи разъяснительную работу. Заблаговременно и предусмотрительно.
Он опять улыбнулся и спросил:
— Хочешь, я вас познакомлю?
— Нет уж, спасибо, — строго сказала она. — Познакомь меня лучше со своей собакой.
И вот теперь она идёт знакомиться с собакой. Зачем теперь знакомиться с собакой — непонятно.
Собаку забрали племянники жены.
«Властители дум, писатели толстых книг не ругаются, а разговаривают матом.