Чтение онлайн

"Он стоит в своем традиционном черном костюме с огромной цепью для часов. Он очень забавный и очень откровенный. Порой меня посещает неприятная мысль, что он слишком оптимистично настроен. К примеру, он очень уверен насчет Египта и нашего положения на Средиземноморье…"

Указав на проблемы Гитлера, Черчилль подвел итог:

"Я уверен, что бояться бури нам нечего. Пусть ревет и мечет молнии. Мы ее выдержим". Результаты последовавшего голосования стали ему наградой. Доверие ему выразили 447 членов парламента против 3. Палату заседаний он покидал под крики ликования, доносившиеся даже на улицу. "Он выглядел довольным", заметил Гарольд Николсон; позже Джок Колвилл записал: "Воодушевленный успехом, он рано лег спать".

Если брать на веру опубликованные недавно дневники Геббельса, на другой день, 8 мая, Геббельс обсудил с Гитлером речь Черчилля, которую ©ни расценили как акт отчаяния премьер-министра. Черчилль рассчитывал на Америку, в то время как Рузвельт хотел продолжения войны, с тем чтобы унаследовать Британскую империю. Гитлер полагал, что Черчилль будет погибелью Империи.

Обсуждал ли Гитлер речь и результаты голосования с Гессом, неизвестно; если да, то, вероятно, не приняли к сведению, решив, что палата общин, как и Рейхстаг, исполняла для своего вождя функцию резиновой печати. Несомненно, в парламенте, несмотря на внешний оптимизм, известная доля сомнения оставалась. В тот день, 8 мая, Гарольд Николсон записал в дневнике, что боится, что люди ухватятся за любую возможность, лишь бы трусость выглядела пристойно. "Моральный духхорошо, но он более походит на императорские одежды".

После анализа сводок погоды полет Гесса запланировали на воскресенье, 10 мая; для подкрепления значения выполняемой им миссии было решено провести жестокий воздушный обстрел центрального Лондона. В пятницу, 9 мая, верхушка лидеров, имевшая отношение к плану, начала покидать Берлин. Гитлер через Мюнхен, где был встречен Герингом, укрылся в своем альпийском уединении над Берхтесгаденом, Геринг после Мюнхена отбыл в свой замок Вельденштейн, близ Нюрнбега, Риббентроп в свой замок Фюшль, близ Зальцбурга, Гиммлер по всей видимости, в Софию. Гесс остался в Мюнхене, а Розенберг в Берлине.

Роль Розенберга в этом деле не ясна: Стоит вспомнить, что, подобно Гессу, он искренне верил в союз с Великобританией против большевизма и через своего приятеля прибалтийца, ярого антикоммуниста, барона де Роппа, поддерживал контакт с британской воздушной разведкой. Хотя с 1933 года его значительно потеснили Риббентроп, Лей и Гиммлер, он сохранил свое теневое управление внешней политики (АПА) и всевозможные отделы, касающиеся вопросов идеологии, церкви, образования и культуры, а также управление по еврейским и масонским вопросам с недавним довеском в виде института изучения еврейского вопроса во Франкфурте-на-Майне. Там в марте, на так называемой "Международной конференции" по еврейскому вопросу, он произнес речь, в которой заявил, что "решение еврейского вопроса в настоящий момент подходит к своей конечной стадии". По совету Мартина Бормана, упоминать о Мадагаскаре он не стал. Евреи, сказал он, будут помещены в резервации, где под присмотром полиции будут работать.

20 апреля Гитлер назначил его своим представителем в центральной комиссии по вопросам восточноевропейской зоны. После начала русской наступательной операции он получит более высокий статус рейхсминистра Оккупационного Востока и будет напрямую соперничать с Гиммлером, исполнявшим роль комиссара по вопросам консолидации германской нации [на востоке].

Как следует из последнего заявления его адъютанта того времени, в Берлин Розенбергу 9 мая позвонил Гесс и сказал, чтобы тот безотлагательно прибыл в Мюнхен. Розенберг ответил, что это невозможно. Если это так, то есть основания предположить, что в миссию Гесса он посвящен не был, следовательно, де Ропп и британская воздушная разведка не были причастны к информации, полученной Гессом, относительно местопребывания герцога Гамильтона. Скорее всего, свои сведения он черпал из иного источника. Это созвучно словам полковника авиации Уинтерботема, всегда утверждавшего, что в британской части плана он не участвовал. Как бы то ни было, Гесс сказал Розенбергу, что подготовил самолет и этой ночью должен улететь, что соответствовало действительности; тот подкатил к дому Гесса в Харлахинге на другой день, 10 мая, в полдень, они вместе пообедали.

По всей видимости, 9 мая Гесс также позвонил офицеру по правовым вопросам из штата Бормана и спросил его о статусе короля в Британии, странный вопрос для этой ступени плана. В тот же вечер он трижды пытался пробиться к Вальтеру Дарре, министру сельского хозяйства, но, потерпев неудачу, написал ему короткую записку, отложив совещание, назначенное на середину мая: "Я отправляюсь в долгую поездку и не знаю, когда вернусь…", — но он обещал связаться с ним, как только вернется.

Воскресное утро 10-го мая выдалось ясным и солнечным. Гесс взял сынишку за руку и прошелся с ним вдоль берега реки. Их сопровождала немецкая овчарка с тремя щенками. Естественно, он понимал, что, возможно, гуляет с сыном в последний раз, хотя не мог догадываться об обстоятельствах, которые станут этому причиной. Себя он представлял посланником мира и полагал, что, если прибудет на место целым и невредимым, ему позволят вернуться, чем бы не окончилась его миссия. Во всяком случае, так он говорил впоследствии. С другой стороны, ясно, что Черчилль, как бы не был осведомлен о поощряемой им игре, проводимой секретной службой Стюарта Мензиса и "Комитетом двойного креста", не мог дать официального согласия на прибытие посланника мира. В то же время Гесс должен был сделать вид, что приехал без ведома и разрешения фюрера. Ни фюрер, ни другие официальные лица режима не должны были иметь к миссии какого-либо отношения, чтобы их не заподозрили в слабости. Все должно было выглядеть так, словно он прибыл по собственной инициативе с тем, чтобы убедить британцев в том, что фюрер не желает им зла. Чтобы обман выглядел более правдоподобным, он написал Гитлеру пространное письмо, в котором объяснил цель и причины своей миссии. Письмо это его адъютант, Карл-Гейнц Пинч, должен был доставить в Бергхоф фюреру после его отлета. Еще, как свидетельствовала после войны Ильзе, он написал письма ей, родителям, брату Альфреду, Альбрехту Хаусхоферу и Гиммлеру. В последнем он констатировал, что никто из его сотрудников о задуманном им ничего не знал, в связи с чем он просит никаких действий против них не предпринимать. Однако ни одно подобное письмо обнаружено не было. Ильзе, правда, нашла копию письма мужа к Гитлеру с ее прощальной запиской и позже утверждала, что помнит последний абзац слово в слово: "…И в случае, мой фюрер, если мой проект, который, должен признаться, имеет весьма малый шанс на успех, провалится, он не окажет отрицательного действия ни на вас, ни на Германию; вы всегда сможете отмежеваться от меня — объявить сумасшедшим".

Гесс знал, что предоставлен сам себе; ожидать, что его отпустят домой, он мог только в случае успеха или в расчете на британский охотничий инстинкт. Если так, то он явно недооценивал характер и состояние ума своих противников и их отношение к нему как к нацисту.

В полдень прибыл Розенберг. Дверь открыл дворецкий и проводил его к Гессу. Ильзе к ним не присоединилась; как она позже утверждала, несколько дней она чувствовала себя неважно и в то утро осталась в постели. Мужчины прошли в столовую с французскими окнами, выходившими на лужайку и деревья за домом. Им подали обед, состоявший из холодного мяса, немецкой колбасы и салата; во время обеда в столовой, кроме них, никого не было. Гесс распорядился, чтобы прислуга не входила. О чем они говорили, письменных свидетельств не имеется. Проявляя осторожность, оба хранили молчание и после войны. Следователи на них особенно и не давили. Розенберга спросили, не заметил ли он у Гесса в ту последнюю встречу чего-либо необычного.

"Нет. Я находился в Мюнхене, и он пригласил меня на обед. Мы спокойно побеседовали и после обеда провели вместе еще некоторое время. Только мне показалось странным, что, когда его сын после обеда лег спать, он снова поднял его, а на другой день нам сообщили, что он улетел в Англию… Во время обеда он был довольно спокоен, в его поведении ничего особенного я не заметил".

Больше Розенберг ничего не сказал, впрочем, на большем и не настаивали. По словам адъютанта Розенберга, сопровождавшего его в Мюнхен, после посещения Гесса Розенберг прямиком поехал к Бергхоф к Гитлеру. Поскольку он выехал примерно в час, а расстояние от Мюнхена до Берхтесгадена едва превышает 150 километров, причем большая часть пути проходит по скоростной дороге, скорее всего, туда он прибыл еще до того, как Гесс улетел.

Как следует из воспоминаний Ильзе, Гесс тем временем немного отдохнул и примерно в 2.30 пришел к ней, чтобы выпить с ней в спальне чашку чая и попрощаться. Она удивилась его костюму: он был одет в голубовато-серые брюки, заправленные в высокие ботинки на меху, голубую сорочку с синим галстуком. Позже она обнаружила в его бумагах счет от мюнхенского военного портного на форму капитана Люфтваффе.

Ильзе Гесс утверждала также, что ей ничего не было известно о месте и цели полета мужа. Похоже, это соответствовало действительности, так как в одном из писем, написанных из плена, Гесс вспоминал, как уходил "ни жив, ни мертв", когда ему показалось, что она догадалась о его истинных намерениях во время прощания. Он никогда не обсуждал с ней свои дела, а в данном случае должен был умолчать об опасном предприятии, чтобы избавить ее от лишних волнений. С другой стороны, она видела его карту Шотландии (правда, потом говорила, что приняла ее за карту Балтийского побережья), в день его отлета она читала в постели "Книгу пилота об Эвересте" маркиза Клайдсдейла — так прежде звали герцога Гамильтона. Как сказала она Джеймсу Лизору, ее подарили им английские друзья за два года до войны. Следует вспомнить, что в начале 1937 года Клайдсдейл прислал один экземпляр Карлу Хаусхоферу. В то утро Гесс спросил ее, что она читает, и она протянула ему книгу летчика. Он взглянул на надпись внутри: "С наилучшими пожеланиями и надеждой, что наша личная дружба перерастет во взаимопонимание между нашими странами". Он перевел взгляд на фотографию Клайдсдейла, задержав его на несколько мгновений на лице летчика, потом вернул книгу открытой на той странице. "Он очень привлекательный".

Ильзе, несколько озадаченная, согласно кивнула. Если все действительно было так и она на самом деле ничего не знала о месте его следования, то это было воистину удивительное совпадение. Что касается его воспоминаний о том, как он вышел от нее "ни жив, ни мертв", решив, что она догадалась о его намерениях, он писал об этом в письме из Нюрнберга, когда считал (и потом продолжал считать всю оставшуюся жизнь), что о его цели никто не знал. Возможно, что в письме он просто намекнул ей, что ей следует притворяться и дальше.