Секретное оружие (сборник)
Шрифт:
На Павлике лица не было, когда он появился перед Леной.
– Ленок… Это все я, все я виноват, – растерянно приговаривал он. – Мало ли что она запретила! Мне надо, надо было пойти с ней…
Леночка дернула его за руку.
– Пойдем в аптеку!
Павлик посмотрел на нее с недоумением.
– Зачем?
– За валерьяновыми каплями, – жестко сказала Леночка. – В самом деле, нельзя же так, а еще врач!
Леночке очень хотелось его утешить, но она обязана была играть свою роль и молчать.
И в то самое время, когда мужество и выдержка Леночки подвергались мучительному испытанию на допросе у следователя линейной прокуратуры, в одном из управлений, ведающих вопросами государственной безопасности, тоже шел разговор о смерти профессора Ковригиной.
Мария Сергеевна Ковригина давно уже принадлежала к числу тех ученых, жизнь и работа которых находились в поле зрения органов, отвечающих за безопасность советских людей. Они не вмешивались ни в работу, ни тем более в частную жизнь ученых, но несли ответственность за охрану специальных институтов и лабораторий и за жизнь и безопасность тех, кто в этих институтах трудится.
Поэтому-то майор Ткачев, просматривая очередную сводку происшествий за последние сутки, обратил внимание на лаконичное сообщение о несчастном случае, в результате которого погибла профессор М. С. Ковригина. И не только обратил внимание, но и счел необходимым доложить о смерти Ковригиной генералу Пронину.
Ткачев вошел в приемную, поздоровался с секретарем и осведомился:
– Один?
– Заходите.
Ткачев открыл дверь.
– Разрешите, товарищ генерал?
– Заходите, Григорий Кузьмич…
Пронин указал на кресло:
– Садитесь.
Он был уже немолод, генерал Пронин, давно мог уйти на пенсию, но сам не просился, а начальство не предлагало. Он был по-настоящему талантлив и, что особенно важно, обладал подлинным даром работать с людьми. Все, кто работал с ним, и уважали, и любили его. Строгий, требовательный, принципиальный, но в то же время душевный и справедливый человек.
Трудную и сложную жизнь прожил Иван Николаевич Пронин. Она рано, до срока, посеребрила его голову, но через самые тяжкие испытания прошел он, не запятнав своей совести – совести настоящего коммуниста.
«Стар-стар, а морщины малозаметны, и всегда так подтянут, что всем нам впору с него брать пример», – подумал о нем Ткачев. Смотрит на тебя – хоть купайся в глазах, не глаза – ласковое синее море, а вот допрашивал на днях перебежчика, не глаза – кинжалы, не глаза, а сталь, – как перебежчик ни крутился, не выдержал его взгляда, раскололся…
Высокой, настоящей партийной школы человек, с самим Дзержинским встречался…
Но Пронин не дал Ткачеву углубиться в свои размышления. Он большим красным карандашом отметил что-то на мелко исписанном бумажном листе и вопросительно посмотрел на Ткачева.
– Слушаю.
– Как будто ничего особенного, Иван Николаевич, но я решил доложить, – начал Ткачев. – Помните, говорили как-то о Глазунове? Профессор Ковригина, помните? Они еще вместе ездили на Урал…
Пронин кивнул.
– Ну-ну?
– Попала под поезд!
– Кто?
– Ковригина.
– То есть как «попала»?
– А очень просто, по собственной неосторожности. Переходила пути и замечталась, должно быть…
Пронин нахмурился.
– Нехорошо, когда такие люди попадают под поезд.
– И я думаю, что нехорошо.
Пронин исподлобья взглянул на своего помощника.
– Что-нибудь подозрительное?
Ткачев покачал головой.
– Будто бы и нет, но…
– Понятно. За всеми по пятам ходить не будешь, но неприятно, когда такие вещи случаются с такими людьми. Поинтересуйтесь, Григорий Кузьмич, обстоятельствами ее смерти. Ну несчастный случай так несчастный, но ведь кто-то и рад бывает таким случаям…
Ткачев встал.
– Разрешите идти?
– Да-да, действуйте.
Пронин остался один. Он никогда не видал Ковригиной. Как-то о ней упоминал Глазунов. В последний раз он сам приезжал к Пронину. Глазунова беспокоил повышенный интерес за границей к его открытию: домогаются конфиденциальных встреч с ним, пишут, делают намеки. По поводу этих намеков он и приезжал. Просил усилить охрану института.
За институт Пронин спокоен, институт – это крепость, туда никому не попасть… Может быть, какая-нибудь западная разведка и задумала вывести из строя Глазунова. Но при чем тут Ковригина?..
Ткачев вернулся меньше чем через час.
– Быстро, – похвалил Пронин.
– Произошло это около полуночи, – доложил Ткачев. – Как будто бы доподлинный несчастный случай. Шла на станцию и попала под поезд. Труп обнаружил путевой обходчик. Документы и деньги не тронуты.
– Откуда у вас эти сведения?
– Созвонился с линейной прокуратурой, – пояснил Ткачев. – Этим делом там занят Ползунов. Опытный следователь. У него нет сомнений…
Пронин внимательно посмотрел на Ткачева.
– А у вас?
– А у меня… есть, – негромко, как бы размышляя вслух, неуверенно промолвил Ткачев. – Я поинтересовался обстоятельствами, при которых Ковригина ушла в тот вечер из дому… Тоже, кажется, все в порядке. Но…
– С чего думаете начать? – Пронин в задумчивости постукивал карандашом по столу и вдруг, не дожидаясь ответа, задал еще один, совсем неожиданный вопрос: – Вам известно, как устанавливается тождество трупа?
Ткачев выпрямился.
– Разумеется, товарищ генерал.
– Так вот, я прошу вас лично установить это тождество. По всем правилам искусства. Сами все проделайте, не спрашивая никаких Ползуновых. Докажите, что вы настоящий криминалист.
Глава 6
Кому он только родственник?
Ткачев появился в приемной Пронина задолго до начала занятий, он хотел поскорее доложить о своем открытии.
– Как успехи? – обратился к нему Пронин вместо приветствия.
– Все сделано, – взволнованно произнес Ткачев. – И на этот раз действительно по всем правилам искусства.