Чтение онлайн

***

До проводов года было больше двух часов, и Йен их хотел потратить с толком — ознакомиться с делом убитого воздушника, заодно прочитать письмо из Тайного совета — там ничего хорошего не ожидалось, но все же надо. О неприятностях надо знать заранее. Только усталость нарастала, заставляя прилечь в кровать. Йен даже успел быстро просмотреть папку, замечая и схематичный набросок места убийства (фото из газеты и то информативнее были, жаль, что Вэл её испепелил), и халатное отношение к сбору улик и опросу свидетелей, и явное отсутствие желания найти убийцу — нелюдя же убили, пусть и редкого нелюдя. Даже сеть, которой поймали воздушника, не описали, а ведь сети бывают разные — ловчие на зверя и рыбачьи, они и плетением различаются, и размером ячеек, и… И никого не заинтересовало, что обнаружили воздушника голым, а, значит, кто-то забрал его доспехи, и надо вновь идти к Тотти — мимо Тотти такие редкости не проходят… А потом медленно, на тихих лапах пробрался сон, привычно утягивая Йена в прошлое.

…Звонко летело над резным пологом из папоротников:

— Раз, два, три, четыре, пять,

Вышел Ловчий погулять —

Обожает жуть играть.

Тут шаталец вылезает,

Сердце девы выгрызает.

Поступь жути нелегка —

Жизнь шатальца коротка!

Считалка Ивы еще не окончена, но круг уже разрывается, и несутся прочь Дари и Аирн — эти любили мухлевать. Он же ждет до последнего, до кого момента, как скормят людей дубам, и только потом побежит прочь от неуклюжей Ивы — она младше всех, и догонять ей тяжело, даже воздушников, которым крепко-крепко связали за спиной крылья, чтобы они не жульничали в догонялках. И это кажется правильным, хоть Йена и передергивает от ужаса — воздушнику связать крылья! Но шепчет детское воспоминание — связали, а могли бы и оторвать. Лесных детей мало, воздушников больше, а наследнику Заповедного леса надо с кем-то играть и кем-то повелевать в его детском Лесу. Из лесных у него в свите Ива, Рябина, Сирень да Тополь. Причем Сирень и Тополь уже большие, они уже пара, скоро сыграют свадьбу, им играть в догонялки не с руки. Нет, эль фаоль прикажет — понесутся и будут играть, но какая радость от этой натужной игры из-под палки?

И Йен вздыхает — ну хоть что-то он правильно понимал в своем? Чужом?.. детстве.

Ива тем временем продолжает:

— Паутинник выползает,

Кто кого — никто не знает.

В паутине всем конец,

Вылезает лишь костец.

Костецу страшно лишь пламя,

Позовем людей за нами?

Скормим мы людей дубам

И пойдем все по домам!

Считалка короткая — Ива не выдержала, не упомянула Туманницу, Потницу, Полуденщика, сосальщика… Да мало ли тварей в Заповедном лесу, а сколько с собой привезли люди!

И Дуб бежит, несется прочь, а Ива выбирает Дари и мчится за ним. Она всегда первым пытается поймать Даринеля — он, глупый, сам ловится, сам стремится в её объятья, и Аирн уже напевает про них: «Кора и береста! Жених и невеста!» — причем смысла в дразнилке никакого, но Аирна это не останавливает. Его остановить может только Даринель — кулаком в зубы или ухо.

Аирн затаился совсем рядом, прикладывает указательный палец к губам:

— Шшш! — а глаза уже шальные и зеленые. А ведь им всего по десять лет. Десять, а глаза уже изменились.

Дари отступает спиной назад, пытаясь высмотреть Иву… Отступает и отступает, пока крыльями не упирается в податливую, расступающуюся кору дуба…

И несется под дубами плачь Ивы, она всегда легко плачет, хоть сейчас, вырвав руку из захвата Аирна, решившего, что это всего лишь уловка девчонки, чтобы их поймать, Дуб с ней согласен — он сам готов плакать. От неверия и предательства. Только он вытирает глаза рукавом легкой рубашки — он эль фаоль, Ему нельзя реветь.

Он кладет ладонь на шершавую кору и приказывает:

— Отдай!

Но дуб молчит. Он не считает себя обязанным слушаться какого-то мальчишки.

— Отпусти! Я приказываю!

И уже пугается Аирн, достает кинжал и со всей силы вгоняет его в ствол, только и это не выпускает Даринеля из голодной дубовой утробы.

А до человеческого огня далеко. И Дуб уходит. Он бежит прочь, а вслед ему несется плачь Ивы и молчаливые удары кинжала о кору.

Дуб возвращается с мечом, который отобрал у охраны. Лучше бы топор, но люди далеко. Близко, как говорит отец, но слишком далеко, чтобы успеть с топором.

Аирн не замечает, что слезы текут по щекам, он орет:

— Ты все равно его выпустишь, тварь!

Дуб замахивается, и клинок входит в бок дуба. Снова. Снова. И снова.

— Ты его выпустишь! — опять летит над лесом крик Аирна, перекрывая мерные удары лезвия меча о кору дуба.

И дуб открывается, буквально выплевывая бледного, усыпленного древесными соками Даринеля.

Стоит Иве обнять Дари, прижимая к себе, как Аирн привычно кривится от улыбки и насмешливо кричит:

— Кора и береста! Жених и невеста! — Он знает, что Дари сейчас и мухи обидеть не может, а Дуб его никогда не останавливал. Только Дубу сейчас отчаянно хочется залепить другу в ухо, чтобы хоть раз промолчал. Чтобы понял. Чтобы… Только это Аирн. Он не затыкается и не понимает…

— Эй, вставай, эль Йен…

Его затрясли за плечо, и Йен еле подавил вызванное сном желание въехать кулаком Аирну в ухо. А тот продолжил жужжать над Йеном:

— Вставай, я тебе ванну сделал. И легкий ужин принес. И тут времени совсем чуть-чуть до праздника осталось. Вэл не поймет, если ты его пропустишь. Он же дурной — он сюда перенесет праздник, а встретить его в постели — ты этого не перенесешь.

Йен все же заставил себя разжать кулак и согласиться с доводами Аирна:

— Спасибо… Мне только в постели устроить проводы года не хватало.

Он сел, замечая, что укрыт пледом и заботливо раздет. Кем раздет, даже гадать не надо. Аирн, педантично застегивая на себе манжеты рубашки и одергивая жилет, зевнул:

— Спать хочется зверски. Но ведь не поймут. — Он направился к вешалке, проверяя приготовленный для проводов года костюм Йена, вслух считая: — раз, два, три, четыре, пять, вышел Ловчий погулять…

Йен, направляясь в ванную комнату, спросил, в упор глядя в глаза Аирна:

— А когда у тебя сменился цвет глаз?

— Ась? — Аирн даже моргнул от удивления. — Да вроде в пять мне третий желудь подарили. Меня как раз к тебе в свиту определили. Тогда и поменялся. А что?

— Так, просто. Глупости в голову лезут. — Йен обернулся в дверях ванной, — а кем ты был в моей свите?

— Так ясно кем — мальчиком для битья. А что?

— Вот же дохлые феи… — Йен закрыл за собой дверь, несмотря на крик Аирна:

— И не смей топиться! Мне, думаешь, за что капитана дали? Как раз вот за это и дали.

В южной гостиной темно, огни все погасили, даже камин прогорел, и потому в приготовленных креслах лежали пледы, чтобы не было холодно этой ночью.

Только на низком столе стоял канделябр на три свечи, которые означали три Ночи Прощания с годом. Первая свеча уже горела, освещая стол со скромным угощением. Слуги ушли, у них тоже будет Ночь Прощания, только в столовой для слуг — это же праздник для всех.

Йен надеялся, что под вечер все позабудут заботу о нем, но не тут-то было. Аирн помог опуститься в кресло, Вэл подал плед, Аликс, сев в соседнее кресло, помогла удобнее положить на подлокотник его правую руку. Йену уже стало казаться, что лучше какой-нибудь подселенец от Одена, чем такая всеобщая забота.