Чтение онлайн

Немезио, взяв слово, приписал это недомогание усталости, свойственной любому человеку, который провёл бы всю ночь без сна, ни минуты не отдохнув накануне, будучи рядом с матерью семейства, чьё тело мучительно медленно угасало. Жильберто же пошёл принести свежей воды перед тем, как позвонить врачу.

С точки духовной зрения удар был достаточно чувствительный.

Невес, оживившись, посмотрел на меня, словно прося помощи, чтобы не взорваться. Он знал Морейру с нашего первого визита во Фламенго, но не был в курсе событий, которые угнетали меня вот уже два дня. По его неодобрительному взгляду, который он мне адресовал, я заключил, что он считает, будто комната его дочери захвачена развоплощёнными злодеями, учинившими это бессмысленное нападение. Он был не в состоянии догадаться о причинах, которые привели бывшего спутника Клаудио к подобному жесту возмущения, для которого он объединил своих злополучных коллег, осуществив атаку, которую считал суровым актом наказания.

Одна из развоплощённых женщин, которая ожидала момента принятия освобождённой Беатрисы, коснулась меня и попросила принять какие-либо меры.

Морейра и его приятели выкрикивали насмешки и непристойности, унижая тем самым достоинство этих мест, после того, как обвёл вокруг пальца охрану, выставленную вокруг дома. Она не сформулировала свою просьбу, чтобы мог завязаться спор между ними насчёт человеческих предубеждений. Она приняла вновь прибывших как нуждающихся в сострадании. Но госпожа Торрес читала свои последние молитвы, будучи на пороге в иной мир. Она со смирением просила покоя и тишины.

В определённых курсах лечения невозможно восстановить органическую норму, если только не удалить сам очаг инфекции, а здесь стержнем дисгармонии была Марина.

Если удалить её из комнаты, то и силы беспорядка будут удалены.

Я подошёл к девушке, которая так нуждалась в жалости, умоляя её выйти. Пусть она пойдёт отдохнуть. Ей нечего бояться нашей просьбы, которая была ей лишь во благо.

Она нехотя подчинилась. Она извинилась перед друзьями и вышла в другую комнату в глубине коридора, где будет ждать врача. Я сопровождал её.

Группа прошла рядом, и Морейра позвал меня. Он хотел знать причину моей симпатии к этой молодой особе, которая внушала ему лишь враждебность. Выказывая свою грубость, он спросил меня, достаточно ли я знаком с ней, если я не присутствовал при вакханалиях между отцом и сыном, и почему я так интересуюсь той, которую он квалифицировал как лгунью, прекрасную снаружи распутную внутри.

Насмехаясь над моим нежеланием вести разговор, он сослался на даму, которая попросила меня принять меры, желая удалить его из комнаты, заявляя, что у него не хватит подлости, чтобы тревожить умирающих. Он дерзко спросил, почему почтенные сущности и подруги, которых он называл «эти женщины», вынуждали его уйти, а Марину оставляли в комнате, жёстко и искренне добавив, что не считает себя хуже, чем она.

Он завалил меня упрёками, полными желчи.

Наконец, он бросил вызов моей точке зрения, прибегая к словам, вызывавшим доверие, которыми он наградил меня накануне, и я рискнул ответить ему, что Марина, несмотря ни на что, является дочерью Клаудио и сестрой Мариты, к которым мы проявляем нежные чувства. Любой несчастный случай, касающийся её, будет катастрофой для всей семьи. И не мне осуждать исправления, способные усилить её бдительность, с явным преимуществом для неё, но во имя дружбы с Ногейрами я никогда не согласился бы, чтобы она была избита.

Он улыбнулся и признал, что мои замечания не лишены смысла, обещая, что будет сдерживать свои силы, но не откажется от исправлений.

Он отослал своих четырёх помощников, попросив их ждать его распоряжений в боковом дворике, и сопроводил нас, грубо отзываясь о Марине.

Чуждая любым идеям духовной компании, Марина вошла в комнату, закрыла дверь и вытянулась на постели, закрыв глаза.

Она расслабилась.

Она хотела выспаться, отдохнуть… Но не могла.

Бесчувственный, желая разрушить во мне всякую симпатию к беззащитной бухгалтерше, Морейра сказал мне, что подвергнет её допросу о Марите, чтобы я мог услышать невнятное свидетельство, и сам мог оценить этот случай.

Я надеялся на получение ответов, которые возвысили бы готовящееся ментальное обследование. Увы, все мои надежды были сметены с самого начала.

Нежеланный защитник Мариты, сам себя возвысивший до звания судьи, выплюнул оскорбление, ранящее слух молодой женщины, перед тем, как потребовать её мнения о своей помещённой в больницу сестре. Пусть она объяснится, пусть изложит свою точку зрения по поводу этого волнующего самоубийства.

Всё ещё плохо себя чувствуя, Марина решила, что её осаждают собственные мысли, притягивающие внимание к её сестре, жертве несчастного случая, и думая, что ведёт монолог с собой, она дала свободный ход своим мыслям в мозгу, без каких-либо тормозов самокритики.

Ей было тяжело за сестру, расчётливо размышляла она, но была признательна судьбе за то, что освободила от неё. Бесспорно, ей бы не хватило смелости довести её до смерти. Поэтому, если она сама решила исчезнуть, уступая ей место, она чувствовала большое облегчение. Жильберто проинформировал её о телефонном звонке, третьего дня вечером. Он поверил ей свои мысли без каких-либо насмешек. Они пришли к заключению, что, вероятно, Марита сымитировала её голос, проведя свою разведку… Удостоверившись, что парень не хочет быть с ней, она предпочла умереть. Жильберто достаточно ясно выразился. По теме телефонного разговора, подробности которого он её передал, Марита хотела знать о его чувствах с целью вырвать у него косвенное признание. Разочарованная, она решила отказаться. Поэтому она не должна была теряться в отступлениях. Если молодой Торрес любил её той же любовью, с которой она отдалась ему, и если та другая решила исчезнуть, то не было причин беспокоиться. Жильберто сам, несколькими неделями ранее, задавал ей какие-то странные вопросы насчёт причуд её сестры. Он считал, что у неё невротическое расстройство из-за того, что касалось её неизвестного отца. Сын Немезио полагал, что её мозг мог затронуть сифилис, утверждая, что Марита не создана для брака.

После короткой паузы в мыслях, как если бы свет на мгновение погас, а потом снова включился, изменяя сценарий, девушка из Фламенго продолжила свои размышления-воспоминания…

Ночью она позвонила домой, и мать проинформировала её, что Марита ещё не умерла. Однако врач, который постоянно звонил, объяснил ей, «донне» Марсии, что Наука не располагает средствами спасти её, и она умрёт через несколько дней. Врач попросил её обратить особое внимание на Клаудио, который казался подавленным. Он посоветовал ей ничего не говорить мужу о его мнении, которое он сформулировал только ради неё, поскольку она казалась более спокойной перед лицом страданий. Как мать, она должна была остерегаться сильных эмоций, чтобы поддержать семью перед лицом смерти, которое может проявиться со дня на день.

Эти объяснения среди тишины дома ранили Морейру вплоть до самых тонких струн души. Врачебная информация, таки образом развёрнутая, произвела на него эффект стрельбы.

Он не мог смириться с утратой Мариты на физическом плане. Без сознания, она расходовала свои флюидные ресурсы, которые сочетались с его ресурсами, давая ему ощущение эйфории, придавая силы. Он вытягивал из неё ментальные возбуждающие средства, придававшие силы его мужественности, как он это обычно делал с Клаудио, чтобы жить на Земле как любое человеческое существо.

Находясь между фрустрацией и несогласием, он назвал Марину непристойным именем и оправдался передо мной своим решением наказать её. Словно малое дитя, холерик, он вопил, что мы оба видели ту радость, с которой она думала о несчастье той другой. Он кричал, что я не могу отрицать холодность её чувств, что мои слова должны будут сочетаться с его словами, и что в нужный момент я должен буду служить ему свидетелем.

Но Марина продолжала медитировать, проясняя детали, словно непринуждённо добавляя маргинальные размышления на тему, которую ей внушил Морейра.