Чтение онлайн

Но домашние дела занимали её разум, и она отошла от этой мысли, сохраняя, однако, в форме прочного намерения, просьбу, внушённую ей Ногейрой.

Во время завтрака она предложила мужу меры, которые они предпримут в отношении Немезио. Клаудио, внимательно наблюдавший за ними, сразу принялся за работу. Он подпитал благоприятное расположение супружеской пары. Пусть они не отказываются. Они должны заняться этим. Немезио тоже ведь отец. Марина предлагала, Жильберто раздумывал. Наконец, муж согласился. Он позвонит в банк, чтобы проверить слова врача. Если болезнь и в самом деле серьёзна, они возьмут такси вечером, чтобы увидеться с ним, несмотря на положение его спутницы, которая находилась на последних днях беременности.

Предоставив Персилию, Клаудио и Морейру своей работе, я отправился в дом Торресов по дороге, которую больше не видел с того самого трагического момента, когда машина на большой скорости сбила Клаудио.

Я вошёл в дом.

Во всех основных комнатах царила тишина.

Удивлённый, я направился к просторной комнате, где в своё время познакомился с его больной супругой. Рядом с лежащим в своей постели, страдающим гемиплегией, потерявшим способность речи Немезио не было никого, кроме Амаро, его верного духовного друга, который в своё время ухаживал и за больной «донной» Беатрисой.

Я мобилизовал понимание и сопротивление, чтобы не давать себя касаться, тем самым нанося ущерб вместо оказания помощи.

В растерянности я выслушал из уст санитара краткое изложение трагедии, в которой принимал участие этот человек, ранее бывший таким льстецом и таким богачом.

Уступив страсти, которая завладела всеми его чувствами, и возбуждаемый одержателями, которые покинули его, как только увидели его изуродованное и бесполезное тело, Торрес-отец решился уничтожить Марину, а затем покончить с собой. Но совершая своё преступление, он понял, что задел Ногейру, а не его дочь, что привело его к отчаянию, и это отчаяние так выросло в его рассудке, что больное тело больше не сопротивлялось: открылось кровотечение. Он, Амаро, предупреждённый друзьями, обнаружил его наполовину парализованным и утратившим дар речи, в своём автомобиле, остановившимся недалеко от места совершения преступления. Он, казалось, был на пороге развоплощения, но неожиданно появился Феликс и попросил поддержки всех духовных организаций помощи, находившихся поблизости, собрав воедино все факторы вмешательства в его пользу. Он помолился, прося Божественные Силы не позволить его выхода из физического плана, не использовав во благо его увечье в изуродованном физическом теле, без возможности на восстановление. Директор «Душ-Сестёр» воззвал к преимуществам, которыми будет для него боль, преимуществам, которые он квалифицировал как святые, и процесс развоплощения был сразу же остановлен. Кто он, Амаро, такой, чтобы критиковать решения брата Феликса? — утверждал друг доверительным тоном. Тем не менее, он спрашивал себя, так ли уж необходимо, чтобы такой активный и разумный человек, как Немезии, был привязан к своему так изуродованному телу… С момента вмешательства Феликса старый Торрес был таким, каким он предстал моим глазам: жалкий опустившийся человек, покинутый всеми в своей постели. Кредиторы открыли дом для всех, и бесчестные служащие разбежались, прихватив с собой обильный плод ограбления. Посуда, серебро, хрустальные приборы, фарфор, одежда, картины, небольшие фамильные ценности семьи Невесов и Торресов, и даже пианино, а также драгоценности «донны» Беатрисы оказались утерянными в пучине. Оставалась лишь Олимпия, бывшая спутница, которая приходила сюда два раза в день, чтобы оказать калеке небольшую помощь, хоть этот калека прекрасно всё осознавал, но не мог произнести ни единого слова из-за изменений в нервных центрах. И всё это произошло не далее, чем за одну неделю, заключил разочарованный собеседник.

Проявляя сочувствие, я дожидался здесь ночи.

Я увидел, как Жильберто и Марина пересекли вестибюль, за ними следовали Персилия, Морейра и Клаудио, охваченные болезненным оцепенением.

Представляя себе, что они одни, молодой служащий банка с супругой не смогли сдержать возгласов изумления и распростёрлись в слезах у постели больного, чьё одиночество казалось им чрезмерным из-за присутствия феерической люстры. Немезио узнал их. Он напрасно старался приподнять свою измученную голову. Он хотел заговорить, но не смог, несмотря на неимоверные усилия.

— Неужели это ты, папа? — скорбно выдохнул Жильберто.

С трясущейся головой мужчина смог лишь промычать:

— А-а-а-а-а!…

Мы не могли видеть его мысли, мы лишь с волнением отметили, что, пришедший в чувство, он умолял детей о снисхождении, о сочувствии…

Он смотрел на свою невестку сквозь вуаль слёз и сожалел, на неясном языке мозга: — «Марина!… Марина!… я несчастен … Прости, во имя любви Божьей!… Прости за оскорбительные письма, прости за моё преступление!… Я впал в безумие, когда бросил свою машину на тело твоего отца!… Скажи, скажи мне, умер ли он… Прости, прости!…». Но сморщенный рот лишь повторял:

— А-а-а-а!…

Для этих двух присутствовавших особ ужасная отцовская исповедь была лишь долгой серией междометий, лишённых смысла.

И тогда мы увидели, что Ногейра действительно приближается к благу, который он обязался чтить. Лишь в этот миг он узнал, что был автором покушения, принесшего ему смерть… Но далёкий от просьб от руководстве или совете, он инстинктивно вспомнил другую ночь, до той, которая стала концом его существования… Ночь в пансионе Крешины, где мрак покрыл его надругательство, совершённое им в отношении своей дочери, приблизив её к неумолимому концу… Он увидел коленопреклонённую Марину и, подчиняясь вдохновению души, упал на колени, прижимая её к себе. И поскольку он занимался внутренним миром молодой женщины, измученной нравственными страданиями, он заставил её взять правую руку Немезио, где она оставила поцелуй глубокого почтения, который дети должны своим родителям.

Растроганный в сердце таким жестом почтительной нежности, увечный пробормотал невнятные звуки, мысленно умоляя: — «Прости!… Прости!…».

Проявляя мужественное смирение, Клаудио поднял глаза ввысь, воззвав сквозь слёзы:

— Боже Безмерной Доброты, я также молю Тебя о прощении!…

Этой же ночью «скорая помощь» занялась госпитализацией Немезио, который после нескольких дней лечения, находясь всё время под наблюдением своих детей, уже сам сел в инвалидную коляску в доме во Фламенго, в котором он проживал, начиная с этого дня, немой и неподвижный, под опекой своей невестки и постоянно поддерживаемый Ногейрой, в комнате того, кто его преследовал, словно речь шла о сопернике, и кто теперь служил ему верным телохранителем.

Нравственный успех Клаудио, с восхищением истолкованный несколькими друзьями в «Душах-Сёстрах», создали для нашего брата Феликса серьёзную проблему, которая внешне не имела никакого значения. Осознавая, что отец Марины, уже развоплощённый, получил разрешение жить со своими близкими с целью помощи, «донна» Беатриса также захотела по крайней мере увидеться со своим супругом и детьми. Её кратко проинформировали о неприятных событиях, в которых оказались замешанными дорогие ей существа. И поэтому, далёкая от того, чтобы охватить всю значимость этого, она ссылалась на это обстоятельство, чтобы усилить совё намерение. Живая частичка в семейном механизме, она не должна сбиться с пути, аргументировала она. Если Марина вышла замуж за Жильберто, она принимала её как дочь, и если родители поддерживали ссоры, о деталях которых она ничего не знала, то не может быть ничего более справедливого, как разделить с ними трудности, предложив им своё посредничество.

Установив её претензии, Феликс отказался согласиться с ними.

«Донна» Беатриса обратилась к Невесу, мобилизовала любовь Сары и Пресцилы и вернулась к обязанностям. Тем не менее, директор оставался неумолим. Но Невес, который ещё не совсем исцелился от своей горячности, подчеркнул внешне разумный характер просьбы и вложил столько контактов и обязанностей в этот вопрос, что наставнику не оставалось ничего другого, как присоединиться. И хоть он был озабочен, он принял меры для осуществления экскурсии. Спеша почтить «донну» Беатрису своим присутствием, он деликатно извинился, даруя тому, кто был его отцом, большую свободу действий и времени. Он мне особенно посоветовал придерживаться компании двух путешественников — отца и дочери. Я должен был помочь Невесу срочно решить этот вопрос. Он предчувствовал препятствия и опасался осложнений.

Воодушевлённая видом Рио, «донна» Беатриса лишь не горела желанием обнять Немезио. Она жаждала увидеть своё былое жилище, даже зная, что отныне там живёт её муж со своим сыном. Она хотела втянуть в себя запах счастья, которое там было, довольно воскликнула она. И удовлетворённый отец ободрял её во всех программах. Сопровождая обоих друзей, я не позволил себе наложить хоть малейшее эмбарго.

Я достиг Фламенго, слушая госпожу Торрес и восхищаясь запасами чувственности и мягкости, которые вибрировали в её избранной душе. Она выражала ликование птицы, которая обрела свободу. Но через некоторое время, принятые Морейрой и Клаудио, когда она увидела своего изуродованного мужа в положении паралитика, она побледнела, склонившись к инвалидной коляске, на которой он сидел. Она обвилась вокруг него, хоть он не воспринимал её ласк, и стала осыпать вопросами.… Почему он так изменился за эти два года? Как случилось, что он превратился в физическую развалину? Что он совершил? Почему? Почему?!…

Слыша лишь шум повседневной деятельности Марины и «донны» Хосты, Немезии почувствовал себя в плену глубоких воспоминаний… Он не мог объяснить причины возникновения этих мыслей, которые пустили ростки в его голове, но он думал о Беатрисе. Он восстановил её образ в глубине своего существа. Супруга!… Ах, думал больной, в уме которого потеря речи обострила внутреннюю жизнь, если бы умершие могли защищать живых, согласно верованиям стольких людей, бывшая спутница, конечно же, сжалилась бы над ним, протянув ему вои руки!…. Он вспоминал её молчаливое понимание, её безупречное достоинство, доброту, терпимость!…