Сексолог Женька
Шрифт:
Когда расходились, Таня нагло напрашивалась подвезти её до общежития, мол, " всё равно вам в ту сторону".
По субботам, кто мог, выезжали в горы с ночёвкой. Шашлыки, сухое вино, добрый юмор, шутки, стихи, песни у костра под гитару. Таня, разумеется, всегда могла. И безумно счастлива была всё время, как бы случайно, находиться рядом с Сергунькой.
Огорчало только, что относился к Тане Сергей Борисович... как к дочери. Он обмолвился, что ещё с детства мечтал сначала о сестрёнке, но родители нарожали шесть братьев, потом стал мечтать о дочке. Может , в Тане он и видел отдалённо свою мечту, отчасти заполняя, пустую нишу в душе, только Таню это в корне не устраивало.
И однажды она ему в папку с выполненными переводами с польского положила стихотворение-признание. Прямым текстом.
На другой день Сергунька пришёл озабоченн ы м, избегал глаз Тани. Когда расходились, сам предложил подвезти. Но поехали они почему-то другим маршрутом с заездом в Дубовый парк. У пустой скамейки, в дальнем углу за фонтаном, остановились.
– Садись, Татьяна, поговорим.
– Всегда готова.
– Девочка моя, мне кажется , ты затеяла игру, которая отнюдь не детская. И не безопасная.
Сергунька был необ ы чайно взволнован.
– Почему? – спокойно, стараясь заглянуть ему в глаза, спросила Таня.
– Это же элементарно...
– Хотите сказать: я тебе в отцы гожусь?
– Да, именно это я и хотел сказать.
– Сергей Борисович, я вас не узнаю. Вы рьяно учите нас бороться со штампами, что же сейчас в ы даёте махровый штамп? Думаете, я глупенькая девочка, ничего этого не знала , и вы открываете мне глаза? А как же : "Любви все возраст ы покорны" ? А как же Джульетта? Между прочим, она младше меня была. А наши прабабушки, которых в ы давали замуж в 13-14 лет?
– Неужели? В первый раз сл ы шу.
– Смеётесь?
– Угу. Какое нынче т ы сячелетье на дворе?
– Любовь вечна и не зависит от технического прогресса!
– Да, да, да. Но кроме технического прогресса, существует общепринятая мораль.
– И вы стопроцентн ы й моралист?
– Стараюсь. Танечка, пойми: совесть, если она, конечно, имеется, это такая штука...
– Понимаю. Муки совести, врагу не пожелаешь и всё такое. Я вам совсем не нравлюсь?
– Да почему же! Я могу определённо сказать, что... полюбил тебя, как сестрёнку, как дочку.
– Полюбите ещё как женщину!
– Таня, Таня! Опять ты за своё... – чертыхнулся Сергей Борисович; хотел вскочить, но Таня цепко ухватила его за руку.
– Чего ты боишься, Сергунька?
Сергея Борисович а качнуло, как от удара, он грузно обмяк, свободной рукой в ы тер вспотевший лоб, болезненно выдавил:
– Это... запрещенный приём...
– Что? тебе нравится? Я с первого дня, как узнала тебя, зову про себя "Мой Сергунька".
– Таня, прекрати... не царапай мне душу...
– Тебе больно? Извини, честное пионерское, я не хотела.
– Таня!- застонал Сергей Борисович. – Боже, что ты со мной делаешь...
– Ничего, родной. Я только хочу любить тебя.
Борис Сергеевич судорожно глотнул, отвернулся. Таня протянула руку, коснулась его бороды, и исп ы тала незнакомую сладкую дрожь. Уже смелее обхватила ладошкой его подбородок, повернула лицом к себе. И опешила... Сергунька плакал!
– Ничего, ничего, – каким-то странн ы м, надтреснутым, пропитанн ы м слезами голосом заговорил Сергунька. – Прости, рассиропился... Не ожидал, что так больно будет...
– Я что-то напомнила?
– Да. Давно было... Я десятый заканчивал, была у меня любимая девчонка... Иришка. Она вот так же произносила... Сергунька, и когда извинялась , всегда говорила: честное пионерское...