Чтение онлайн

Но я чувствую себя прекрасно.

Получилось! Она проснулась в месте с видом на море, как она всегда мечтала. Дункан говорил, что однажды ее мечта сбудется, и я уверен: он сделал бы для этого все возможное, будь у него хоть малейший шанс.

Приятно было наблюдать, как она плещется в море, видеть, как она счастлива. Если она сохранила в памяти этот момент, значит, по крайней мере, он принес ей радость.

Вот что важно.

В этом весь смысл.

Дженн уходит, я следую за ней. Где мы находимся?

Кажется, я здесь уже бывал.

На ее пыльном рюкзаке багажная лента – Сидней. Сентябрь. Значит, она путешествует уже четыре месяца.

А еще это значит, что мы приближаемся к ноябрю и… к машине.

Осталось всего два месяца.

Черт.

Ну ладно. Как бы то ни было, время еще есть, если мы продолжаем возвращаться в ее прошлое. У нас еще есть время.

Из-за облаков пробиваются жаркие лучи солнца, и я, прищурившись, смотрю на него. Странно, мне всегда казалось, что зима в Сиднее мерзкая. Мы проходим мимо старых скрюченных деревьев. Надо же, я и забыл, что в этом городе есть такие деревья. Я помню, какими странными они мне показались, когда мы с Марти в первый раз приехали в Сидней. Как будто я попал в зазеркалье.

Люди с размытыми лицами, в деловых костюмах, со стаканчиками утреннего кофе, спешат на работу. Дженн обращает внимание на девушку, проезжающую на велосипеде, – в легинсах, кроссовках, с рюкзаком за спиной. Примерно так выглядела бы Дженн, отправляясь на работу в больницу. Она смотрит вслед этой девушке довольно долго.

Неужели она начала скучать по работе?

Перейдя оживленную улицу, мы заходим в неприметное кафе. Заказав у стойки черный кофе и пирожное, она садится на одну из длинных скамеек у входа.

Если бы я был с ней, то непременно уговорил бы ее поискать какое-нибудь особое местечко, где взвешивают каждую крупинку, чтобы создать настоящий шедевр.

Дженн всегда была снисходительна к моим дурацким причудам.

В отличие от отца.

Я мысленно переношусь в тот день, когда мы отмечали его семидесятилетие, в сентябре. Родители готовились к этому событию целую вечность: выбирали поставщиков продуктов, заказывали шатры, украшения и прочее. И когда наконец этот день настал, все стало напоминать какую-то гребаную свадьбу. Там были все наши родственники и целая толпа родительских друзей.

Это был один из вечеров бабьего лета. Мы с Лив сидели в саду и пили шампанское. Она завела разговор об отпуске и спросила, не хочу ли я отправиться на выходные в Рим. И внезапно у меня случился настоящий приступ клаустрофобии. К тому моменту мы с Лив «типа встречались» уже где-то шесть месяцев, и меня это «типа» вполне устраивало.

Рим был слишком романтичен для таких отношений.

Я попытался найти какую-то причину, чтобы отказаться: ресторан, какие-то дела, а она будто взбеленилась. Заявила, что я морочу ей голову.

Она скрылась в доме, а я продолжил пить в одиночестве. Все вокруг меня раздражало. На работе одни проблемы, Лив злится, и я начал осознавать, что по-прежнему люблю девушку, которая исчезла с лица земли.

Когда я пришел в шатер, вечеринка была в самом разгаре.

А я был почти невменяем.

Смутно помню, что Кирсти и Фай пытались выставить меня на улицу. Но это окончательно вывело меня из себя. Я чувствовал на себе укоризненные взгляды пафосных родительских друзей, которых ничего, кроме внешних приличий, не волновало, как и моего отца.

По крайней мере, так мне тогда казалось. Вполне возможно, что он просто сгорал от стыда из-за такого сына, как я.

Я начал танцевать, но все плыло перед глазами. Кажется, я попытался с кем-то вальсировать, но следующее, что я помню, – как я лечу куда-то в сторону, прямо на музыкантов. Помню крики, грохот цимбал, и вот мое лицо уже впечаталось в жесткий деревянный пол.

Тишина.

Несколько мгновений я просто лежал там, пока кто-то меня не поднял. А рядом стоял папа с багровым лицом.

Я знал, что это стало последней каплей.

Салун «Последний шанс» [49] .

– Пошел вон, – процедил отец сквозь зубы.

И на этот раз, когда я ушел, никто не бросился за мной.

Никто не пришел проверить, как у меня дела.

Позвякивание чайной ложечки. Дженн рядом со мной делает глоток кофе. Мы ведь так и не попутешествовали с ней по-настоящему.

Я как будто только и делал, что все портил, портил людям жизнь. Я был слишком эгоистичен, чтобы задумываться, как мои поступки влияют на других людей.

Она достает из сумки телефон, начинает печатать сообщение. Останавливается, удаляет большую часть написанного. Снова печатает. Интересно, кому она пишет? Я наклоняюсь, чтобы прочитать. Текст сообщения не разобрать, но зато видно, кто адресат.

Дункан.

Поднимаясь по подъездной дорожке, она замечает следы песка на аккуратно уложенной серой каменной плитке. Ухоженный газон окаймляют тропические растения. А чуть дальше, прямо перед ней, его дом. Большой, но не вычурный. Отделанный белым камнем, со множеством окон. Дженн пытается разглядеть его в одном из этих окон, чувствуя, как сильно бьется ее сердце. Она снова задается вопросом: правильно ли это – прийти к нему после стольких лет.

Но было бы странно приехать в Сидней и не написать ему. Меньше всего ей хотелось бы, чтобы он думал, будто ей все равно. Они ведь столько пережили вместе: школу, университет и еще много чего.

Дженн не сомневалась, что он предложит встретиться, – это полностью соответствует его безукоризненному воспитанию. Если только в Австралии ему не сделали пересадку личности. И у нее не возникло чувства, что она слишком навязчива. Да и с Лиззи, по слухам, он расстался около года назад. В итоге он отправился в Австралию с ней, а не с Дженн.

Дженн попыталась представить, как сложилась бы ее жизнь, если бы она переехала сюда пять лет назад. Если бы она не познакомилась с Робби, не влюбилась бы, не пережила столько восхитительных моментов вместе с ним…

И не испытывала боли от потери всего этого.

Не успевает она подойти к двери, обшитой деревянными панелями, как та распахивается. И вот он перед ней: те же синие глаза, светлые волосы и та же приветливая улыбка, что и в двадцать три года. Ей даже не верилось, что они расстались уже семь лет назад, – у нее вдруг возникло странное ощущение, будто прошло всего несколько секунд. Но его внешний вид убеждает, что настали совсем другие времена. Он загорел, возмужал, его мягкие черты сделались резче, как будто он превратился в того, кем должен был стать.