Чтение онлайн

Голова пухла от мыслей, и, не выдержав, Кирилл бросил думать. Наверняка Егор обо всём подумал или подумает, найдёт выход, ведь у него есть опыт, он лучше знает, какой сервис действует для парализованных, и думать у него получается, несомненно, лучше.

Закончили, когда на горизонте догорала последняя полоска света, а тучи заволокли почти половину неба. Дохнуло освежающей прохладой. Нагулявшаяся корова мычала в хлеву, просила дойки. Куры, почуяв вечер, самостоятельно расселись по насестам, особенно неугомонных поросят пришлось, шлёпая по навозу, загонять в закут. Егор, умывшись, стандартно взял на себя бурёнку, Кириллу снова достались хрюшки. Он уже привык к ним, не шугался от каждого их внезапного взвизга, не зажимал нос от запаха навоза. Просто устал до чёртиков и хотел помыться. Весь исчесался от пыли и пота. А ещё занозой и в голове, и в груди сидела необходимость рассказать про Мишаню: время шло, и завтрашний день приближался. Скрыть было нельзя, потому что правда неизбежно всплывёт наружу. Если Мишаня приедет, а Егор не будет к этому морально подготовлен, какой удар для парня получится?! Удар в спину — вот какой! От любимого человека!

Кирилл набирался смелости и искал подходящие слова, смягчающие его вину. Сходив в туалет, чтобы волнение в мочевом пузыре не мешало вести разговор, он решился, хотя нужных фраз так толком и не сочинил.

Во внутреннем дворике над хлевом горела лампочка, мотыльки со звоном бились о её стекло и, обжегшись, падали на землю. Возня в закутах стихла, лишь иногда вскрикивал петух. Егор гремел ведром у верстака, заканчивал переливать молоко в банки, периодически взмахом руки отгонял мошкару. Кирилл, стоя у него за спиной, следил за движением выпирающих из-под футболки лопаток и дождался, пока он отставит ведро на самодельную скамеечку.

— Егор, я… — начал, запинаясь, Калякин, куснул губу. — Я совершил… Блять! Да что ж такое?! Я совершил невъебическую тупость… ебанатство. — Из-за нервозности он вновь перешёл на мат, так было легче изъясняться. — Хуй его ведает, что меня дёрнуло… Я, короче, долбоёб. Но я хотел, как лучше, а получилось… Ну, как всегда, в общем, получилось. Отстой, короче. И я теперь не знаю, как тебе признаться в этом пиздеце.

Егор забыл про банки и повернулся. Слушал с предчувствием очередного расхлёбывания каши и разочарования. Он был прав, конечно.

— Всё к лучшему потом получилось, — заламывая руки, продолжил Кирилл. — Деньги на операцию из-за этого дали, из-за моей долбоёбской выходки. Но ты должен знать. Можешь меня не прощать. В рожу двинуть, пиздануть ведром… Я конченый дегенерат, дерьмо…

— Говори, — глухим голосом вымолвил Егор. Он побледнел и опёрся на верстак.

— Я ходил в администрацию на приём к твоему отцу, к долбанутому Мишане Мамонову, чтоб его!.. — Кирилл опустил голову, чтобы не видеть лицо Егора. Было стыдно и омерзительно от себя. — Короче, я наговорил ему всякой хуйни. Вообще всякой. Про алименты, про колдовство. Потом ещё домой к нему пошёл и детям его — от Ирины — хуйни наговорил. И фамилией своей ёбаной, как флагом, махал, вот Мишаня, блять, моему отцу и настучал. Отец мне пизды вломил, под замок посадил, а я через окно сбежал, и к тебе. Это Мишаня половину денег даёт…

Кирилл осмелился поднять глаза. Егор на него не смотрел, взгляд был направлен в одну точку где-то возле порожка туалета. В лице не было ни кровинки. В тусклом свете облепленного мотыльками фонаря оно приобрело цвет парафиновой свечи и было таким же застывшим.

Кирилл продолжил оправдываться, хотя предпочёл бы выслушать о себе всю правду, какой он дебил и тупоголовый ебанат. Молчание Егора ввергало его в отчаяние, за ним чудился последующий бойкот и разрыв.

— Блять, ну как объяснить?.. Это же хорошо, что он денег даёт? Хоть сколько с него бабла срубить! То есть… Ну, прости, Егор!.. Я помню, что ты просил не упоминать его, но так вышло! К лучшему! Мама Галя будет здорова, операцию сделают в лучшей клинике! Без него бы мой отец всю сумму зажал, это они, когда меня обсуждали, договорились, чтобы!.. Ну, чтобы помочь! Откупиться! Да, Мишаня требует взамен от тебя отказаться от делёжки наследства. Мудак он ещё тот! Егор, ну, подумай сам! Главное, что деньги будут в кармане! Подумаешь, Мишаня! Деньги не пахнут!

Егор отвернулся к верстаку и стал закрывать капроновыми крышками те банки, которые не успел закрыть до разговора. Хотя какой, к чёрту, разговор — сплошной монолог! Кирилл смотрел, как методично, заторможенно Егор надевает крышки на горлышки банок, перепроверяет, хорошо ли прилегают, и хотел убить сам себя. Знать, что человек, которого любишь больше жизни, сейчас испытывает нестерпимую боль и не в состоянии снять её, а наоборот, следующим своим словом причинить ему ещё большие муки.

— Егор… Мишаня завтра приедет сюда.

Рахманов дёрнулся, обернулся, посмотрел в глаза. Разгневанно. Но не проронил ни звука.

— Не знаю, зачем, — со вздохом признался Кирилл, потёр лицо ладонями, повертел головой в поисках опоры и так и остался стоять столбом. — Мне отец сказал, что это его условие. Егор, ты выдержишь! Перетерпи эту мразь! Долго он всё равно тут не задержится. Полчаса от силы. Посмотрит и свалит. Ради матери перетерпи! Я буду с тобой, я ему ебало разобью, если что-нибудь вякнет! Перетерпи, а потом ты выучишься на прокурора и закроешь его лет на двадцать! Ищи только хорошее! Мне самому муторно! Я долбоёб, но всё же к лучшему обернулось! Что тебе стоит перетерпеть? Ради мамки же… Ты же мечтал…

Плечо Егора неожиданно дрогнуло.

— Я… перетерплю, — не оборачиваясь, сказал он тихо, но твёрдо, и было ясно, что внутри его снедают совсем другие чувства, что ровный тон возможен только из-за огромной силы воли. Потом Егор поднял полную трёхлитровую банку и как-то бочком, не поднимая головы, скользнул мимо него в темноту переднего двора. Хлопнула калитка, загремела собачья цепь.

Вот и всё, приехали. Чего и следовало ожидать.

Кирилл в досаде повёл шеей, сжал челюсти, всей пятернёй откинул волосы. Затем всё-таки не выдержал и саданул ногой по деревянной скамеечке. Она качнулась и завалилась. Эмалированное ведро упало, загремело металлической ручкой. Остатки молока струйкой вылились на землю и растеклись невпитывающейся лужицей. Стало легче. И совестно. Скрывая следы преступления, Калякин поднял скамейку, поставил на неё ведро, лужицу затёр подошвой шлёпанца. Взял с верстака две двухлитровые банки и понёс в холодильник.

В чуланчике горел свет, но вместо Егора там хозяйничал Андрей, сидел на корточках и что-то двигал на полках. Отодвинулся, давая сгрузить ношу.

— Егор сказал, чтобы ты шёл купаться, — приветливо сообщил пацан, видимо, ничего не подозревая о размолвке.

— А он? — оцепенел Кирилл, замерев с рукой в холодильнике, которой только что засовывал банку ближе к задней стенке. Холодный пот выступил на лбу совершенно не из-за низких температур агрегата, просто до этого дня они всегда ходили с Егором в душ вместе.

— А он ужин готовит. Я начал, но там две руки нужны, а у меня только одна.

— Я его подожду, — сказал Кирилл, выпрямляясь.

— Ну, как хочешь, — пожал плечами Андрей. — Только Егор сказал тебе идти сейчас.

Из чулана Кирилл направился на кухню. Но как только переступил порог прихожей и заметил Рахманова через дверной проём, передумал: Егор поднял голову от разделочной доски, наткнулся на него взглядом и сразу опустил удивительные чёрные глаза, продолжил шинковать огурцы. Ясно, не хочет разговаривать и видеть. Ничего, это понятно, это пройдёт. Наверно. Не надо сейчас лезть ему в душу.

Кирилл отступил на веранду и пошёл в деревенский душ, надеясь, что самостоятельно разберётся, как включить тёплую воду.

Он мылся недолго, но долго стоял потом босыми ногами на влажном полу. Боролся с унынием. Прикидывал варианты возвращения Егору нормального настроения. Ругался с внутренним голосом, который ворчал, что последнее время только и приходится делать, что оправдываться перед Егором, а он вовсе не важный гусь, а деревенский пидор, и вообще это он должен в ножки кланяться и зад беспрекословно подставлять за то, что для него деньги нашли, а этот петух сельский даже не радуется, может, он и не хочет, чтобы мать выздоравливала, удобно же пенсию её получать, не учиться и не работать, а только байки плести и лапшу на уши вешать.