Чтение онлайн

— А что опять я? — наморщив лоб, спросил Пашка. — Давай-ка ты сделай что-нибудь полезное. Набери воды, приготовь пожрать, посуду помой, помои вынеси. Я тебя спас, вот и поработай за меня. Приучайся. Все работают — я работаю, Егор, которого ты хаишь, пашет, как проклятый, давай и ты покажи, на что способен.

Машнов, психуя, ушёл из сада во двор, потом стукнула верандная щеколда, сильно скрипнула рассохшаяся дверь. Сука, заебал.

Калякин тоже психовал. Стукнул кулаком в стену сарая, ногой поддал грязную трёхлитровую банку, стоявшую в траве у стены. Работать ему нужно? А не подавитесь ли? Ещё чего придумали — жрать готовить и посуду мыть! С пидором сравнили! Кто ж виноват, что мамаша Рахманова родила его от гулящего алкаша, сбежавшего от ответственности за семью?

Хотя, собственная мамаша тоже всегда заставляла его работать. Орала, когда он спал до обеда, не принимая во внимание, что он домой из клуба пришёл только в пять часов или позже. Сначала, когда Кирилл в школе учился, как-то полегче было, жалели, что маленький, и домработница была — убирала, еду готовила, в магазин ходила, бельё гладила. А когда папашу депутатом избрали, сразу от домработницы отказались, чтобы электорат не нервировать. Мать начала с него требовать кровать заправлять, в комнате срач убирать и во всей квартире, тарелку за собой мыть и со стола стирать, обувь-одежду в порядке держать. Ну и скандалила, когда он этого не делал.

Кирилл и не собирался ничего делать — ни по материной указке, ни по, тем более, Пашкиной. С какого хуя должен требования выполнять? Попросили бы нормально, тогда ещё ладно, а так… Прикажите ещё дрова колоть и корову доить, ага.

Кирилл вспомнил сильные руки Рахманова, заносящие топор над головой и опускающие на толстый берёзовый чурбан. Разве эти совершенные руки и мускулистые плечи созданы для грязной работы? Они созданы, чтобы на них висли пищащие от восторга тёлочки.

Сука! Калякин опять ударил кулаком в доски сарая. Блядский пидорок не выходит из головы. Не влюбился ли в него, правда? Да ну, чушь какая! Как до такого можно только додуматься? Нет, нет, конечно. Всё потому вокруг пидора мысли вертятся, что в деревне больше нет ни одного ровесника. Жаль, что «Яхор» опять уехал в город, а то навестил бы его, отвёл бы душу за несостоявшийся перепих с его любовницей. Уж эта бессловесная скотина ментов вызывать не будет.

От возникших предположений и судорожно выдумываемых опровержений у Калякина затряслись руки, на лбу выступил пот. Он обнаружил, что кинул ведро в колодец, но не помнил, ни как это сделал, ни зачем, не слышал ни ударов о стенки колодца, ни всплеска воды, вообще ничего. Словно отрубился. Во дурак, как испугался. Ведь логичное объяснение повышенному вниманию к пидору нашлось, чего так взвинчивать?

Калякин успокоился.

Взялся за кривую ручку и в несколько оборотов вытянул тяжелое ведро наверх. Осмотрелся. Ну да, точно: блядский Паша только орал, а другого ведра, чтобы перелить не принёс.

Поставив полное ведро на лавку, он направился к дому за пустым.

Навстречу ему с веранды выбежал Пашка. Лицо у него было… такое… будто он то ли расплакаться собирался, то ли убивать. В руке, словно орудие из каменного века, зажимал смартфон. Разгон у Машнова был порядочный, как раз, чтобы добежать до сада и там начать орать, поэтому, когда он наткнулся на преграду в виде того, кому предназначался крик, ему пришлось зацепиться рукой за подпорку козырька над порожками и набрать в лёгкие воздуха.

— Доблядовался? — закричал он, потрясая смартфоном, глаза стали совершенно бешенные. — Доблядовался, придурок? Мне мать звонила! Пизды дала! Лариска утром бабке позвонила, рассказала, как мы хорошо тут себя ведём! Ты ведёшь! Но им до пизды, они тебя не знают, и я виноват! Теперь всё, накрылись наши каникулы, Кириллушка! Из-за тебя! Мать сказала, чтобы мы из дома сваливали! С вещами на выход! Ебанат!

Обвинительная речь у Калякина никаких эмоций не вызвала, кроме дать в зубы дебилу, чтобы не повышал на него голос. Хотя, новость всё же отдалась на задворках души радостным хлопаньем в ладоши: долой от деревни с её вонючими комарами, уличными сортирами, недосыпанием, походами через кладбище по росе, стрёмными бабами и пидорами, да здравствуют гулянки до утра, незакомплексованные девки и мягкие подушки! Хрен с ней даже с выручкой за травку!

Но Пашка был в таком отчаянии, так изводился, что его стало жаль. И деньги всё-таки бы пригодились.

— Ну извини, не подумал.

— Думать — это не твоё, действительно!

— И что, обязательно уезжать? Нельзя проигнорить?

— Ага, проигнорить… Мать мою не знаешь? Отец бы ещё купился на пионерские обещания больше так не делать, а мать сегодня же с бандюками какими-нибудь сюда примчится и взашей из деревни домой выгонит.

— Да, проблема, — рассудил Калякин. Пашкина мать была бабой боевой, не терпящей возражений, пёрла напролом. Работала кассиршей в кафе на центральном рынке, там вечно слонялись какие-то сомнительные личности, так что упоминание бандюков не было для красного словца.

— Проблема… — Машнов немного поутих, колупал пальцем вспученную синюю краску на стене веранды. — Ладно, сделаем так. Я поеду домой, а ты останешься здесь.

— В смысле? — на автомате спросил Калякин, он очень огорчился, всё шло не так.

Пашка обернулся, скользнул угрюмым взглядом по его недовольной роже, осклабился.

— А что непонятного? Я еду успокаивать мать, а ты остаёшься и доделываешь работу. — Он бросил ехидничать и добавил: — Не ссы, я скоро вернусь. Сегодня поеду, завтра-послезавтра назад. На автобусе. Машину брать не буду, чтобы не отобрали. И повод вернуться будет. Успокою мать с бабкой, заодно продуктов куплю и одежды тёплой притараню. Только не сотвори херни никакой без меня, ладно? А то нас вообще сюда не пустят больше, а тут бизнес не на один год.

— Ладно, — посмирнев, сказал Кирилл. Его не устраивало, что с ним разговаривают, как с ребёнком, что придётся батрачить в одиночку, но финансовая перспектива заставляла превозмочь себя.

— Тогда пойдём, пожрём что-нибудь и на автовокзал меня отвезёшь, — Пашка кинул на него собранный взгляд и скрылся на веранде. Кирилл пошёл за ним, забыв про ведро. В голове была только корректировка планов с учётом вновь открывшихся обстоятельств.

16

Этим вечером Кирилл устроил себе выходной. Хоть Пашка увещевал его всю дорогу в райцентр не лениться и дособрать с делянки последнюю коноплю, он решил, что один день ничего не изменит. Прогноз погоды по телевизору передавали благоприятный, солнечный, жаркий, а осадки только кратковременные. Успеет, там и делов-то осталось с гулькин нос, треть участка всего или даже меньше.

Вернувшись в Островок, Калякин выгрузил купленные продукты, пиво и сигареты, заварил два пакета лапши быстрого приготовления с сосисками и, поев, лёг перед телевизором на неудобный диван. Время близилось к пяти часам, горячая пища, набившая желудок до отказа, разморила. Кирилл стойко смотрел передачу об обстановке в Сирии, но дебаты политиков, аналитиков и военных его не занимали. Он зевал, переводил взгляд в окна, медитировал на покачивающуюся листву, старался не обращать внимания на занавешенный им святой угол. Глаза закрывались. И когда смыкались веки, когда одолевала дрёма, возникал образ Егора Рахманова. Блядский пидор то колол дрова, то косил траву, то танцевал. Обнажённым. Как цыганка или испанка, крутясь на месте, подняв руки с чем-то типа маленького бубна вверх. Его фигура представлялась совершенной — стройные ноги, узкие бёдра, широкие плечи, на которые падала чёрная копна волос. Других подробностей Кириллу разглядеть не удавалось. Он силился поймать его взгляд, силился заглянуть в лицо… до такой степени, что проснулся. В доме с его узкими окошками уже сгустился сумрак, а на улице еще светило солнце.

Оказалось, он проспал почти два часа. Голова стала дубовая, в первые минуты, пока не взял смартфон, даже думал, что наступило утро. Образы из сна ещё вертелись в памяти, хоть и размытые. Нет, этот пидор его погубит. Надо прекращать за ним шпионить. Забыть о нём раз и навсегда.

По телевизору несли какую-то пургу. Муха, мелкая изворотливая тварь, одолела до невозможности. Как Кирилл ни прогонял её, ни пытался поймать в горсть, она уматывала и прилетала снова, метя сесть на нос или щеку.