Чтение онлайн

Когда через три километра мы вышли на место стоянки тягачей, я свернул на колею, не столь сильно заметенную снегом, а все упряжки продолжили движение метрах в пятидесяти левее, там, где поверхность была потверже. Заметно потеплело, и к обеду термометр показывал всего минус 25 градусов! Ветер стих, собаки побежали веселее, и я, стараясь от них не отставать, некоторое время шел не оборачиваясь. Когда же я повернул голову, чтобы посмотреть, где упряжки, то увидел, что они далеко позади, метрах в трехстах, и заняты каким-то ремонтом. Ждать пришлось долго, минут двадцать-двадцать пять, и я уже даже собирался вернуться, но, увидев, что упряжки тронулись, остался на месте. Оказалось, что отслоился пластик на полозьях нарт Джефа. Джеф подвязал пластину какой-то веревкой, и движение продолжилось. Солнце периодически пропадало, скрываемое дымкой, но горизонт продолжал просматриваться. Часов в пять мы увидели прямо по курсу вехи — это было место, где некогда существовала промежуточная станция Восток-1, сейчас же на ее месте были только торчащая из-под снега труба и бочка с установленным на ней газовым баллоном. «Что это?» — спросил меня Этьенн. «Это Восток-1», — ответил я. «Если это Восток-1, то что же представляет из себя Пионерская?» Я сказал, что никогда на Пионерской не был, но, по словам знающих людей, на ее месте нет даже бочки…

К концу дня из-за отвратительного скольжения я почувствовал сильную усталость. Местами лыжи просто упирались, и стоило немалых трудов протащить их немного вперед. Прошли сегодня только 40 километров и остановились километрах в шести за Востоком-1. Пройденное расстояние не слишком вдохновляло после тех переходов, что мы совершали в последние дни, но его было вполне достаточно, чтобы прийти на Пионерскую к 15 февраля.

Сегодня в нашей палатке вечер короткого, но поучительного антарктического рассказа. Джеф начал с философского замечания о том, в чем он видит разницу в представлениях об Антарктиде, бытующих повсеместно и сложившихся в нашем сознании. «Для всех людей, — сказал Джеф, — Антарктида — это прежде всего холод, но холод как бы снаружи, для нас же Антарктида — это прежде всего холод внутри, холод везде». Я согласился, поскольку это было созвучно моим мыслям. Потом внезапно разговорившийся Джеф рассказал мне несколько историй из своей богатой приключениями антарктической жизни. Он вспомнил случай, как однажды во время особенно свирепой пурги на Антарктическом полуострове зимой они вдвоем со своим напарником провели двое суток в палатке, не снимая верхней одежды, так как не были уверены в том, что палатка выдержит порывы ветра. На третье утро, когда ветер немного стих, они вышли из палатки, и его напарник тут же провалился в трещину — спасло его только то, что он был привязан к нартам. А однажды, все с тем же везучим напарником, Джеф отправился по льду залива, а было это в районе английской базы Розера, на остров, отстоящий от берега примерно на 10 километров. На острове их вновь застала сильная метель. Когда ветер стих, они увидели, что чуть ли не до самого горизонта окружены чистой водой. Пришлось ждать около 10 дней, пока встанет лед, затем чуть ли не ползком, проваливаясь, перебираться на берег. Антарктида есть Антарктида, и ее поведение очень часто непредсказуемо… Сегодня был чудесный тихий вечер, настоящие сумерки, тепло (минус 30), засыпать было приятно. Лагерь в координатах: 72,12° ю. ш… 96,55° в. д.

Все-таки, наверное, экспедиция затянулась, и надо ее завершать поскорее! Иначе чем еще объяснить тот факт, что осмотрительный и скрупулезный профессор расколол наш единственный правильный термометр? Поэтому сегодня утром температура была около минус 30 градусов (минус 33 по уцелевшему американскому), тепло, несмотря на это очень много инея в палатке. Впервые попробовал сушить мешок по методике Джефа, вытащив для этого его из чехла. Эта процедура имеет и оборотную сторону: вытащенный из чехла мешок сразу покрывается испариной, и сушить его надо тщательно и до конца, а не то эта испарина превратится в лед. Когда он в чехле, он и нагревается, и остывает медленно, это во-первых, а во-вторых, в чехле ты его не видишь и поэтому не переживаешь от того, что он влажный. Тем не менее подвесил его под потолок, и тотчас же в палатке стало тесно.

Сегодняшнюю ночь я провел со скумбрией в масле, банку которой я положил с вечера в спальник, чтобы согреть ее. У нас с вечера оставался еще рис, поэтому завтрак был чисто японский: рыба с рисом. Уловив некоторые нервические нотки в постукивании джефовской ложки по дну и стенкам мгновенно опустошенной им миски, я быстро сварил еще и манку.

Выбрался из палатки в половине девятого. Собаки спали в ящиках, и я обратил внимание на одну весьма характерную деталь. В ящике Тьюли одеяльце было сложено аккуратно и как лежало с вечера, так и осталось, а вся она выглядела так по-домашнему уютно, что приятно было посмотреть. Все остальные кобели спали, как и положено уставшим мужчинам, очень беспокойно: некоторые одеяла были просто выброшены на снег, а некоторые, все же использованные, были жутко измяты. Второй день подряд плохо себя чувствовал Хак: у него было расстройство желудка и он ничего не ел. Вот и сейчас я не стал его беспокоить — пусть поспит подольше. Всех же остальных попросил освободить спальные места. Вскоре вышел Джеф, Кейзо и Дахо тоже давно были на ногах, и только в палатке наших руководителей было подозрительно тихо. Мы уже практически собрали палатку, когда появился Этьенн и начал быстро-быстро сматывать антенну. Вслед за ним показался Уилл, увидел, что все уже в сборе, и удивился, однако по своему обыкновению не стал разбираться, почему так произошло — ведь вроде бы договаривались выходить позже, но… Они быстро собрались, и мы выступили в начале десятого.

Во время обеда продолжили разговор о том, как наш любимый Лоран сможет добраться к нам. Мне показалось, что после того памятного полета на Ан-28 на Востоке Этьенн и Уилл не слишком доверяют нашему экипажу. Поэтому Этьенн сказал, что этот экипаж скорее всего не посадит самолет на неподготовленную полосу, подобно «Твин оттеру». Мне стало даже как-то обидно за наших пилотов, и я заявил, что, несмотря на то что «Твин оттер» лучше, чем Ан-28 приспособлен для посадки на неподготовленную снежную поверхность, я уверен, что наши ребята смогут посадить самолет и привезти Лорана со всей его бригадой. Сразу после обеда вышли на великолепный протяженный спуск, первый за все время. Да, соскучились и мы, и собаки по спускам, поэтому мчались вниз с каким-то вдохновенным восторгом и очень сожалели, что спуск скоро кончился, а за ним, естественно, начался подъем. Но все равно чувствовалось, что воздух стал гуще. Восток-1 на 200 метров ниже, чем Комсомольская, а Пионерская на 500 метров ниже Востока-1, так что перед нами был спуск — правда, пологий, — но спуск с Великого Антарктического плато. Прошли за день 45 километров. Вечером состоялся необычный ужин, который начался с супа. Суп этот был оставлен Джефу в наследство от Кейзо и целиком состоял из перца и длинных-предлинных макарон. Перец этот произвел совершенно ошеломляющее действие на наши губы, обожженные солнцем. Макаронина, проползая по губе, оставляла на ней огненную борозду, и в результате мы с Джефом долго смотрели друг на друга, выпучив глаза и отвесив челюсть, пока кто-то не догадался прополоскать раскаленный рот чаем. Переведя дух, мы принялись за жареную картошку с мясом по-джефовски. Лагерь в координатах: 71,71° ю. ш., 96,28° в. д.

Минус 36, облачно, слабый ветер. Приготовил восстанавливающий завтрак — обожженные вчера губы давали себя знать.

Вышли в 9.00 и двигались достаточно медленно, так что я без особых усилий сохранял дистанцию между собой и первой упряжкой. Во время обеда возник небольшой спор относительно того, какой день сегодня, если считать от старта: сто девяносто девятый или все-таки двухсотый? У каждого из нас свое летосчисление. Если считать с момента высадки на ледник, то есть с 26 июля, это двухсотый день, а если же с момента выхода, то есть с 27 — сто девяносто девятый. Я предложил считать сегодняшний день все-таки двухсотым и юбилейным, потому что именно на сегодня у нас была запланирована очередная встреча с «Траксантарктикой». На том и порешили. После перерыва стали двигаться побыстрее, и вскоре я заметил на горизонте две знакомые черные точки, до которых было не менее 10 километров. В 5 часов, пройдя 40 километров, мы подошли к лагерю экспедиции «Траксантарктика». У собак уже выработался устойчивый рефлекс: при виде тягачей они резко увеличивали темп. Вот и сейчас последние сотни метров мы мчались наперегонки и финишировали лишь с небольшим отрывом друг от друга. В 7 часов в кают-компании был организован стол, на стене красовался яркий плакат с надписью по-английски: «200 дней и более 5000 километров! Это фантазия?! Нет! Это факт». Под этим плакатом мы и разместились.

Хорошее дружное застолье способствует порой рождению новых идей о жизни, об ее изменении в лучшую сторону, которое именно за столом кажется особенно легко выполнимым. Здесь появляется какая-то особая уверенность в том, что ты можешь влиять самым решительным образом на все происходящие вокруг тебя события. Именно поэтому, как мне кажется, Этьенн уже после ужина, когда мы молча наслаждались кофе, предложил: «Ребята, а почему бы нам не вернуться домой на советском самолете Ил-76? Это будет намного быстрее, и мы успеем на пресс-конференцию в Париж, которая, кстати, намечена на 22 марта. По-моему, «Профессор Зубов», — так назывался теплоход, который должен был доставить нас в Австралию, — не успеет вовремя, и, кроме того, лично мне не улыбается перспектива плыть десять дней до Австралии в плотном окружении журналистов. Как вы думаете?» Я сказал, что можно будет послать соответствующую телеграмму нашему руководству, а это, кроме всего прочего, заставит их немного пошевелиться, и, может быть, они соизволят ответить на нашу радиограмму и уточнят все-таки сроки нашего прихода в Мирный, остающиеся пока неясными. По сведениям, получаемым из американского и французского офисов, мы должны быть в Мирном 3 марта, а по сведениям советского офиса — 1 марта! Тут же сразу была составлена радиограмма, и всеядный эфир проглотил и ее. Когда я в 11 часов возвращался в палатку, солнце уже село за горизонт и огненные краски неба потихоньку тускнели. Джеф мирно спал в темной холодной палатке. Я быстро переоделся и нырнул в мешок.

Опять сбежало молоко под горестные крики Джефа, который стремится во всем поддерживать чистоту, порой даже слишком вызывающую, если учесть наш внешний вид. Джеф успокоился только после третьей миски манной каши, которую он любит, как ребенок. Минус 38 градусов, ясно, небольшой ветерок. Расстаемся с тягачами на следующие три дня. На 14 февраля намечен день отдыха, венчающий первые десять дней с момента выхода с Комсомольской. Опять к полудню ветер усилился, стало холодно, и прошел по меньшей мере час после перерыва, прежде чем начали согреваться руки. Миновали два заметных спуска, но особого впечатления на собак они не произвели, так что мне не пришлось с ними соревноваться. В результате такого неторопливого движения прошли за день 41,5 километра, причем я немного просрочил время, так как, высматривая впереди тягачи, забыл взглянуть на часы, которые в момент остановки показали уже 6.05. Тягачи должны были находиться километрах в восьми-девяти впереди нас, но плохая видимость не позволяла их рассмотреть. Вечера в нашей с Джефом палатке пролетали очень быстро. Вот и сегодня, закончив все дела снаружи, я забрался в палатку в семь. Джеф уже грел воду для ужина. Мы быстро обсудили меню и начали готовить каждый в своей кастрюльке Сегодня я, например, приготовил рис, а Джеф — некую питательную смесь на основе мясного фарша и специй. Эта привычка — класть в мясо много специй, так, чтобы напрочь отбить не только вкус, но и запах мяса, выработалась у Джефа с тех пор, когда он работал на Борнео в одной из строительных компаний. Об этом периоде своей жизни сейчас, когда становится холодней и с каждым днем приближается финиш, Джеф вспоминает особенно часто. Джеф любит сравнивать наши судорожные обеды на ледяном ветру, под колючим снегом с теми безмятежными минутами послеобеденного отдыха, которые он любил проводить на берегу океана. После каждого его рассказа мне тоже сразу же хотелось на Борнео но всякий раз, отведав его замечательного мяса, пропитанного пряными ароматами восточных специй, я, совсем как тот кот из мультфильма, думал: «Борнео, Борнео! Зачем мне Борнео? Меня и тут хорошо кормят!» Но до всего того, что могло ожидать нас впереди, в том числе и до Борнео, было всего-то чуть более пятисот километров ледяной пустыни. К 9 часам, не успев как следует насладиться десертом, я уходил на связь, а когда возвращался, бывший житель Борнео, а ныне трудящийся с Востока до Мирного Джеф Сомерс уже, как правило, спал глубоким сном. Лагерь в координатах 70,95° ю. ш., 96,0° в. д.

Минус 42 градуса, поземка, собакам ужасно неохота выбираться из ящиков, в которых они спали, но идти надо. Мы с Джефом обычно укрепляем собачьи одеяла поверх нарт, с тем чтобы они немного просохли на солнце и морозе. Сегодня я немного утеплился и надел пояс, потому что ветерок, хоть и попутный, но пронизывал насквозь. До обеда удалось пройти 13 миль. Этьенн ознакомил всех нас, собравшихся за нартами Джефа, с последними новостями политической жизни, услышанной им сегодня утром по радио. Среди них главная — достижение принципиальной договоренности между Горбачевым и Колем о воссоединении Германии. Всех это почему-то несказанно обрадовало, но мои чувства были не совсем однозначны, так как эти проблемы сейчас не слишком сильно меня занимали. Куда больший интерес вызывала любая информация из дома, но ее было очень мало. За день прошли 45 километров и остановились километрах в трех позади тягачей. Завтра вечером мы должны были с ними стыковаться и провести весь послезавтрашний день вместе. Этьенн обещал мне сделать прокол абсцесса на десне, который локализовался, перестал болеть, но мешал адекватному восприятию жизни.

Если судить по карте, мы уже спустились ниже 3000 метров, но это пока, если и ощущалось, то очень незначительно. Джеф продолжил за ужином беседы на политические темы, начатые днем. «Ты знаешь, — сказал он, — все время, пока я учился в школе, нам говорили, что главную опасность для нас, англичан, представляете не вы, русские, как это принято думать, а Германия. Что касается вас, то я запомнил лишь великое множество комиксов на тему всевозможных вариантов нападения красных на американцев и бесконечных конфликтов между Советским Союзом и США, так что, возможно, объединение Германии не вызовет особого энтузиазма у нас на островах». Как бы в продолжение нашего разговора Джеф приготовил на ужин смесь из русской лапши и американских макарон. Я спросил его, не начнется ли извечный конфликт между русскими и американскими макаронами в наших бедных желудках. Джеф серьезно отвечал, что вряд ли это возможно сейчас, в период всеобщего потепления международных отношений. Но я, как лицо заинтересованное, предложил в качестве подкрепления направить вдогонку макаронам еще и русского мяса, чтобы нам по крайней мере не сомневаться в исходе возможной схватки и чтобы она к нашему обоюдному удовлетворению закончилась поскорее. Лагерь в координатах: 70,55° ю. ш., 95,72° в. д.

Ветер становился все заметнее. Постоянная поземка не давала собакам полноценно отдохнуть за ночь. Одних ящиков с одеялами явно не хватало, поэтому каждый вечер, разведя собак по местам и накормив их, мы выстраивали небольшие стенки из снежных кирпичей, которые хоть немного, но защищали их от ветра. Джеф делал это для всех своих собак, Кейзо только для трех, а Уилл не делал вообще. Поскольку нам предстояло завтра провести весь день в лагере, надо было как-то позаботиться о том, чтобы этот день стал днем отдыха и для собак. Накануне попросил по радио Сашу перед остановкой сориентировать тягачи таким образом, чтобы можно было укрыть за ними собак. За день прошли 43 километра. Тягачи встали по нашей просьбе так, что за ними образовался конус ветровой тени, достаточный для размещения всех трех упряжек. Мы с Джефом и Кейзо привязали своих собак рядом, а Уилл разместил своих между двумя тягачами и, как выяснилось утром, напрасно. Именно в этом месте ветер свирепствовал с особой силой, прямо как в аэродинамической трубе, так что нам пришлось перевести собак в другое место. На сегодняшнюю ночь мы с Джефом уступили свои места в палатке Андрею и Юре, которым захотелось вкусить походной экзотики. Я отвел их в нашу пирамиду, температура в которой была минус 17 градусов, поэтому, для того чтобы новые жильцы чувствовали себя уютнее, пришлось зажечь примус. Затем я наблюдал, как плотный Андрюша, облачившись в мои спальные одежды, устраивался в моем мешке. Спальник пришелся ему как раз впору, чего никак нельзя было сказать о другом жильце. Небольшой сухонький Юра как-то неожиданно быстро исчез в новом большом мешке Джефа. Причем исчез бесследно. Мои руки, пытавшиеся нащупать его, все время проваливались в пустоту. Пришлось раскрыть немного мешок и позвать его. Голос его, приглушенный расстоянием и мягкими звукопоглощающими стенками, звучал еле-еле. Наконец я добился того, что он занял правильное положение вдоль мешка, головой к выходу. После этого в целях безопасности я выключил примус и, пожелав походникам спокойной и теплой ночи, выбрался из палатки.