Чтение онлайн

Быстро поставив палатки рядом с упряжками, мы забрались в тягач. «Что сначала — сауна или обед?» — спросил Боря. Сошлись на сауне. Эта сауна — предмет особой гордости всего бурового отряда. Она сконструирована самими буровиками в помещении буровой по особому проекту. Профессор вызвался идти первым. Я проводил его в буровую, где возвышался полиэтиленовый шатер, подвешенный на тросике к потолку. Это и была сауна. Сквозь полупрозрачный полиэтилен можно было различить стоящие в шатре стул и рядом с ним, на полу, ведро и большой эмалированный таз. Я перевел профессору инструкцию по пользованию баней и вернулся в тягач. Минут через пятьдесят привели под руки совершенно счастливого, улыбающегося и пребывающего в состоянии эйфории профессора. Весь его вид, румяное лицо, пышные иссиня-черные волосы — все говорило о том, что он испытывал сейчас нечто божественное. Всем сразу захотелось в баню, но пошел Кейзо. Один из ребят, приведших профессора, подошел ко мне и сказал с некоторым восхищением: «Ну и гигант этот ваш китаец! Поддаем пару, а он только кряхтит, а мы все поддаем и поддаем, когда же запросит пощады, а он все кряхтит. Потом, правда, замолчал, но опять-таки пощады не попросил. Ну, думаем, все равно наша сауна сильнее, и поддали до предела. Все! Больше не можем! И вот только тут он вдруг как выскочит из-под шатра и давай лопотать чего-то на своем наречии, а потом упал — еле успели подхватить — и минут двадцать еще отходил, прежде чем встать. Да, — заключил он, бросив восхищенный взгляд на профессора, уже приступившего к дегустации бурового раствора, — крепкий парень!» Секрет выносливости профессора очень скоро стал ясен из его же слов. Он сидел на стуле и просто мылся, ничего не делая для того, чтобы, что называется, прибавить пару — ему вполне хватало того, что было. Профессор вообще, как я заметил по Востоку, не большой любитель париться. «Вдруг, — рассказывал Дахо, — я стал чувствовать, что становится теплее, а я все никак не могу понять отчего. Эге, думаю, наверное, просто оттого, что долго здесь сижу, надо уже заканчивать мыться. Последнее, о чем я успел подумать, это то, что если я сейчас отсюда не выйду, мне конец. Я буквально вывалился из этого шатра и еле перевел дух. Хорошая сауна!» Я перевел рассказ профессора, и только тут до наших добровольных банщиков дошло, что они чуть было не приморили ученого с мировым именем. Он просто не знал, что надо сказать им: «Хватит!», а сидел и выяснял, отчего же так жарко! В этом-то и заключалась вся оригинальность идеи этой сауны. Пар в нее поступал по резиновому шлангу, спрятанному под обрешеткой пола. Шланг этот был соединен с большим молочным бидоном, в который были вставлены нагревательные элементы. Банщики могли регулировать напор пара в шланге, что они и делали до тех пор, пока профессор не вывалился из сауны. Поняв, что таким образом они могут вывести из строя весь личный состав «Трансантарктики», ребята побежали в буровую, чтобы спасти Кейзо.

Между тем буровой раствор, представляющий собой смесь спирта с водой крепостью 69 градусов в полном соответствии с широтой того места, где он был приготовлен, заканчивался. Уилл пришел в чрезвычайно веселое настроение, и мне даже показалось, что мытье в такой небезопасной сауне не пойдет ему на пользу. Но он и слышать не хотел ни о какой отсрочке, так что все, кроме Джефа, прошли через ее чистилище. А после сауны были отменные пельмени и снова буровой раствор. Именно обилие этого последнего вызвало у Этьенна восклицание, молниеносно ставшее самым популярным на устах у всех буровиков. «Ребята, — сказал он, — я понял: это вовсе не дриллинг стэйшен, а дринкинг стэйшен!» Никто особо и не возражал, только Боря, руководивший застольем, серьезно сказал: «Но сначала это все-таки дриллинг, а уж затем в зависимости от результатов и обстановки — дринкинг!» Поправка была принята всеми, за исключением Уилла, отдыхавшего после сауны…

Весь следующий день провели в лагере буровиков. Связь с Мирным была плохой и неустойчивой в полном соответствии с погодой, которая продолжала ухудшаться.

Этьенну удалось переговорить с Лораном, уже прилетевшим в Мирный. Плохая погода не оставляла ни малейших надежд на то, что Лоран сможет прилететь сюда на самолете, во всяком случае в ближайшие день-два, поскольку после улучшения погоды необходимо было еще полдня катать полосу для приема самолета. Обговорили и возможный вариант использования вертолетов со стоящего сейчас в Мирном под разгрузкой теплохода «Владимир Арсеньев». Руководителем рейса на этом теплоходе был заместитель начальника экспедиции и мой близкий друг Валерий Масолов. Я связался с ним по радио, и он обещал помочь, если позволит погода и вертолеты успеют справиться с основной работой по выгрузке теплохода, но для того чтобы можно было рассчитывать на помощь вертолета, нам следовало подойти на более близкое расстояние, порядка 250–270 километров, от Мирного (это был как раз радиус действия вертолета без дополнительной подзаправки). Все казалось вполне реальным, но в который уже раз Антарктида показала нам, что и она далеко не последнее лицо во всех происходящих в ее владениях событиях…

Утром 18 февраля, когда мы собирались покинуть гостеприимную станцию, непогода разыгралась вовсю. Сильный ветер, пурга, видимость менее 50 метров, правда, не так холодно — что-то около минус 32 градусов. Тягачи ушли вперед, и через полчаса вышли и мы, оставив перед выходом свои автографы на одной из стен столь понравившейся нам своей сауной буровой. Провожавшим нас ребятам было, наверное, тяжело смотреть, как мы один за другим скрываемся в белой мгле. Они понимали, что нам предстоит идти так весь день и, может быть, не один, пока погода не улучшится, но ничего вокруг, ровным счетом ничего не говорило о том, когда это может произойти. Идти было трудно, главным образом из-за полного отсутствия контраста, так что порой мне приходилось нагибаться, чтобы разглядеть след, только что оставленный тягачами. В такую плохую погоду я, как правило, оборачивался гораздо чаще, но и этого оказалось недостаточно. Обернувшись в очередной раз, я вдруг увидел, что рядом с идущим за мной со своей упряжкой Джефом нет профессора. «Что за наваждение? — подумал я. — Ведь только пять минут назад он шел рядом». Я остановился. Джеф подъехал ближе, так и не повернув ни разу закрытой капюшоном головы. Я спросил: «Где Дахо?» Джеф повернулся всем телом налево, туда, где обычно находился его вечный спутник, и пожал плечами. Он даже не заметил исчезновения Дахо. Вскоре в окружающем нас белом молоке появилась высокая фигура идущего по следу с лыжами на плечах профессора. Он, оказывается, упал, споткнувшись о заструг, и отстал от упряжки, а криков его Джеф попросту не расслышал. Решили быть внимательнее. Но не успели мы претворить это решение в жизнь, как отстали сразу две упряжки — Уилла и Кейзо с Этьенном. Подождали пять, десять минут — ничего. Тогда я возвратился по следу и всего в каких-то двухстах метрах обнаружил стоящих на следе и что-то обсуждающих Уилла и Этьенна. Я подъехал к ним и незаметно включился в разговор. Выяснилось, что они гадали, где упряжка Джефа — впереди или позади них. Я сказал, что, кажется, знаю, где она, и пригласил ребят следовать за мной. Вскоре мы воссоединились. Выяснилась и причина их замешательства. Оказалось, что ребята остановились в том месте, где потеряли из виду следы упряжки Джефа — отпечатки собачьих лап и следы полозьев нарт. Это было как раз там, где мы с Джефом немного отошли в сторону от колеи из-за глубокого рыхлого снега. Этьенн и Уилл подумали, что в этой белой круговерти они просто незаметно перегнали упряжку Джефа, и поэтому решили подождать, пока она их нагонит. Много проблем с Арроу, возглавлявшим упряжку Кейзо. Он стал совершенно неуправляем, постоянно терял след, и иметь его в вожаках в такую погоду было небезопасно, однако Кейзо держал его из-за его постоянного настроя на бег, что заводило всю упряжку и позволяло ей поддерживать хороший темп. Вот и сейчас, завидев собак Джефа, Арроу припустил так резво и неожиданно, что Кейзо выпустил из рук стойку нарт и упал. Неуправляемая упряжка понесла куда-то в сторону. Дальше пошли все вместе, часто останавливаясь, чтобы держаться кучнее. Несколько раз я терял след — такой плохой была видимость, но всякий раз, к счастью, находил его. За весь день прошли 41 километр. В час дня была назначена связь с Мирным, чтобы узнать ситуацию с вертолетами. Мы разбили палатку, и все забрались внутрь, чтобы заодно и подкрепиться в защищенном от ветра месте. Обед удался, а радиосвязь не очень — Мирного я не слышал, он меня тоже.

Саша сообщил, что Мирный предложил ему пройти за сегодня 100 километров и выйти в район 250-го километра, с тем чтобы завтра утром прислать вертолет с Лораном и киногруппой, если погода будет летной. Саня спросил нашего мнения об этом предложении, мы согласились, и вот сегодня вечером тягачи стояли в 60 километрах впереди нас. К вечеру резко потеплело (до минус 24 градусов), что было плохой приметой. Поэтому, несмотря на высокую температуру, мы с Джефом все-таки построили снежные стенки для защиты собак от ветра. Утром 19 февраля ветер свирепствовал вовсю. Палатку трясло и раскачивало, как в добрые старые времена нашего путешествия по Антарктическому полуострову. Даже не вылезая из спального мешка, можно было предположить, что скорее всего мы сегодня никуда не пойдем. Однако в 5.30 именинник и, можно сказать, даже юбиляр Джеф Сомерс, которому в этот день исполнилось 40 лет, проснулся так громко и решительно, что мне ничего не оставалось делать, как тоже проснуться, но выбираться из мешка я не торопился под давлением обстоятельств: Джеф смахнул щеткой снег со стен палатки таким образом, что часть снега покрыла мой спальник и мое безмятежное лицо, лицо человека, пребывающего в сладкой предутренней дреме. Затем воинственно настроенный юбиляр включил примус. Этого было достаточно, чтобы я, как пружина, выскочил из мешка: снег, лежащий поверх спальника, грозил превратиться в воду, а это было весьма некстати. Я быстро смел снег и, демонстрируя полное пренебрежение к стремлению именинника создать вокруг какой-то минимальный комфорт, вылез для снежного душа, запустив часть снега и холода в начинающую нагреваться палатку. И только полностью умытый и успокоенный непогодой, я вернулся обратно и поздравил юбиляра с днем рождения. Все подарки были на больших санях, с которыми мы рассчитывали по первоначальному плану встретиться именно в этот день, с тем чтобы вместе с ребятами из «Траксантарктики» отметить день рождения. Но сейчас тягачи находились в 60 километрах впереди, бушевала метель, и, когда мы могли бы с ними встретиться, никто не знал. Когда температура в палатке стала приближаться к нулю, то есть к комнатной, Джеф неожиданно стал раздеваться, и я вспомнил, что он обещал мне принять снежный душ именно в день рождения. Этот исторический момент приближался. Джефа, как истинного англичанина, естественно, не смущала бушевавшая за стенками палатки метель: раз он дал обещание, он выполнит его во что бы то ни стало. Я благословил именинника. Голова его появилась в дверном проеме раньше, чем в нем скрылись его пятки. Джеф был доволен и горд, и я еще раз поздравил смельчака. На завтрак имениннику я сварил целую кастрюлю его любимой гречневой каши и пошел на радиосвязь, назначенную на 9 часов утра. Палатка Кейзо едва виднелась, а палатка Этьенна не обнаруживалась, поэтому сначала я пошел к той, которая была видна, надеясь подойти поближе и увидеть ту, которая была мне нужна. Подобравшись к палатке Кейзо, я приоткрыл молнию. Кейзо и профессор в две пары раскосых глаз выжидательно смотрели в дверь. Я сказал: «Ребята, похоже, мы сегодня сидим, поэтому, прошу вас, не выходите далеко из палатки, о'кей?» Они дружно отвечали: «О'кей!» — и я направился к палатке наших лидеров. К своему удивлению, я застал их в полной форме и позавтракавшими. Однако это обстоятельство никак не помешало им сразу же согласиться с предложением переждать непогоду здесь. На радиосвязи узнали, что в Мирном погода нормальная, вертолеты начали разгрузку и будут готовы по ее окончании и по погоде у нас вылететь к нам. Саша сообщил, что у него такая же дрянная погода, ветер больше двадцати, видимость меньше десяти, температура около тридцати. Отложили следующую радиосвязь на час дня, и я решил подождать в палатке Этьенна, чтобы не мотаться туда-сюда в непогоду. Уилл, одевшись по-штормовому, выполз на улицу посмотреть собак и зайти к Джефу, и мы с Этьенном остались вдвоем. Почему-то хотелось спать, и Этьенн, перестав бороться с таким естественным в эту непогоду желанием, свернулся калачиком поверх мешка, а я, продолжая эту неравную борьбу и периодически вываливаясь из кресла, в котором сидел, пытался вникнуть в содержание подсунутой мне Этьенном статьи некоего Лопеса о Южном полюсе. Явился заснеженный и довольный Уилл и продолжил прерванную было работу над чертежами своего пятиэтажного дома.

В час связи не было. Следующий срок у нас должен был быть в 9 часов, поэтому я вернулся в палатку. После баночки скумбрии, усиленной двухчасовым сном, мы с юбиляром почувствовали себя значительно бодрее. Джеф, оправившийся наконец от шока, вызванного утренним душем, вылез на улицу покормить собак. По доносящимся сквозь вой ветра отчаянным всплескам лая я понял, что и остальные каюры заняты тем же самым. Джеф подсчитал запасы на наших нартах еще в первый день пурги. Оказалось, что у нас маловато бензина, зато хватает собачьего корма, а у Кейзо как раз наоборот. Возникла неплохая предпосылка для натурального обмена, который и был тут же совершен. Именинник получал сегодня со всех сторон поздравления. По его словам, в Англии дни рождения торжественно отмечаются только до 18 лет, а сам он обычно вспоминал о том, что у него день рождения, только тогда, когда получал открыточку от родителей. Но то Англия, а здесь Антарктида, и не просто Антарктида, а лучшая ее восточная часть, населенная по преимуществу людьми, понимающими толк в днях рождения и никак не желающими смазывать подобные мероприятия. Поэтому основной праздник отложили до момента встречи с тягачами, а это должно было произойти дня через два, если погода позволит нам завтра двигаться. Координаты лагеря: 69,43° ю. ш., 95,11° в. д. Записка, переданная Этьенном в конце вчерашнего дня по спутниковой связи, была, как всегда, лаконична: «Это сумасшедшая экспедиция, и мы все сумасшедшие, что ввязались в нее».

Утром совершенно та же картина, а точнее, полное отсутствие какой-либо картины вообще — пурга, видимость менее 50 метров. Юбиляр — Джеф продолжал считаться таковым, несмотря на прошедший юбилей, и будет считаться таковым до тех пор, пока мы официально не отметим его день рождения, — так вот юбиляр позволил себе понежиться сегодня в постели несколько дольше обычного, хотя его будильник возвестил всей экспедиции о начале следующего дня в 5.30. На этот раз моя щетка разбудила его. Ветер дул точно так же, как и вчера, но обстоятельства изменились. Как я узнал вчера поздно вечером после радиосвязи, самолет Виктора Голованова, летевший на Восток, попал в аварию в районе Комсомольской. В результате отказа одного из двигателей самолет сделал вынужденную посадку на брюхо, причем Голованов выполнил это так мастерски, что никто из находящихся на борту не пострадал, однако, по его сообщению, восстановлению машина уже не подлежала. Это событие перекроило все первоначальные планы. Теперь все было направлено на спасение людей. Второй самолет, вылетевший с Востока, не обнаружил места аварии. Поиск осложнялся еще и плохой погодой. Было решено отправить на поиски вертолет, а тягачи «Траксантарктики» и лагерь бурового отряда использовать в качестве подбаз, предварительно забросив туда топливо. Поэтому мы должны были сегодня обязательно двигаться, так как корма для собак и горючего у нас оставалось на один день, а тягачи, стоявшие в 60 километрах впереди, не могли выйти нам навстречу для пополнения запасов, так как были заняты в спасательной операции.

Когда мы с Джефом выбрались из палатки, нашей решимости несколько поубавилось — погода была отвратительной, однако Уилл и Этьенн уже начали откапывать нарты. Я пошел посмотреть, виден ли след. Оказалось, что его можно различить, если снять очки и капюшон, а идти представлялось возможным только без лыж — вариант, нам уже знакомый. Сборы лагеря в такой ветер и после такой продолжительной стоянки в условиях сильной метели — занятие достаточно трудоемкое. Наши нарты оказались зарытыми в снег почти полностью. Хорошо еще, что пол наш улетел позавчера, а не то сегодня вновь пришлось бы с ним возиться. Мы уже почти собрались, а вокруг палатки Кейзо и Дахо никакого движения видно не было. Складывалось впечатление, что они и не торопятся выходить. Оказалось, ребята не поняли меня вчера, когда я, возвращаясь со связи, предупредил их, что выходим сегодня в обычное время, поэтому безмятежно спали и только сейчас спохватились и стали спешно собираться. Мы помогли им запрячь собак и вскоре вышли на белую тропу, разглядеть которую было чрезвычайно трудно. Порой она пропадала вовсе, и приходилось совершать челночные поиски. Поскольку я шел медленно, собаки легко догоняли меня, и все три упряжки держались вместе. Поначалу складывалось впечатление, что мы находимся на каком-то старом следе, потому что вех, совсем недавно установленных буровым отрядом через каждые два километра, не было видно.

Однако примерно к часу дня мне удалось выйти на веху, и далее они пошли более регулярно. Это радовало, так как означало, что мы на верном пути. Чтобы хоть немного отдохнуть от ветра и пообедать в человеческих условиях, мы сообща разбили палатку и, несмотря на то, что она тряслась и допрыгивала, как мячик, с комфортом подкрепились. После обеда след пропадал порой надолго и иногда я шел без него в том же направлении несколько десятков метров, периодически поглядывая на держащихся рядом ребят: им было сзади виднее, куда я отклоняюсь, и они корректировали меня, показывая правильное направление. Часа в три немного прояснилось, след стал виден более отчетливо, и я встал на лыжи. Темп сразу возрос, и если до перерыва мы прошли всего 11 миль, то после — все 15, что дало в итоге 26 миль, или 42 километра — отличный результат, если учесть такую погоду.

К вечеру непогода немного утихомирилась, появились синие разрывы и даже солнце на западе. До тягачей оставалось немногим более 17 километров, и мы надеялись завтра к полудню подойти к ним и далее продолжить движение в том же режиме, как и прежде.

Последствия целого дня, проведенного без очков в напряженном высматривании следа, дали себя знать довольно скоро — не успел я забраться в палатку. Появилась сильная резь в глазах, так что я был вынужден прикрыть их повязкой и даже промыть чаем. Надеюсь, что завтра погода позволит мне идти в очках или по крайней мере в капюшоне, меховая опушка которого, немного рассеивая свет, хоть как-то защищает глаза. Лагерь «Закрытый глаз» в координатах: 69,06° ю. ш., 94,83° в. д.

Сегодня погода получше. Всего минус 27 градусов, правда, ветер 15–17 метров и сильная поземка, но солнце и голубое небо, если смотреть вверх, и сплошное белое молоко через 100 метров, переходящее прямо-таки в сметану, если смотреть вперед. Однако след был виден нормально, поэтому шли быстро. К полудню мы прошли 24 километра, а тягачей все еще не было видно, хотя они должны были быть где-то рядом. Я услышал гул моторов, и вскоре над нами низко прошел Ан-28. Непостижимо, каким образом Толя нас увидел при такой поземке, но он совершил над нами круг и ушел в сторону Востока, чтобы, как мы потом узнали, попробовать подсесть к Голованову и эвакуировать всех людей, вот уже четвертые сутки сидящих на пятидесятиградусном морозе в ожидании помощи. Мы прошли еще километр и увидели оранжевые кабины тягачей. За два дня упорной работы метель намела вокруг машин огромные снежные сугробы, зато с подветренной стороны мы легко отыскали ровную площадку, хорошо защищенную от ветра, где и встали лагерем. На вершине одного из сугробов на двух деревянных брусьях был распят небольшой, в четверть формата, лист фанеры с надписью, сделанной каллиграфическим почерком Гены Алешкевича: