Чтение онлайн

Не поступить всё же было страшновато. Роль молчаливого укора имела и отрицательную сторону — какой-то жалкий я получался. К тому же вероятность попасть в одну часть с Вероникиным мужем составляла, как в лотерее — один на миллион. Между тем, по рассказам старших ребят армейская служба обещала минимум год весьма несладкой жизни, да и второй, более лёгкий, год, когда издеваться уже будут не над тобой, а, наоборот, ты можешь издеваться над младшими призывами, не особенно манил. А были ещё родители, дед, бабушка и вся родня — они даже мысли не допускали, что я могу завалить экзамены.

Разумеется, речь шла о поступлении в наш местный университет — так планировалось ещё вместе с Вероникой, а после её замужества, я чувствовал себя слишком выбитым из колеи, чтобы даже задумываться о московских вузах.

За окном разливалось лето. Целыми днями я пролёживал на кровати, отгородившись от мира очередным учебником, и, время от времени опуская его на грудь, видел распахнутую створку окна и длинные ветви тополя, едва шелестящего листьями.

Иногда звонил Шумский — узнать, как дела и вообще. Он очень хотел стать студентом филфака и тоже боялся не поступить, хотя и по иным причинам. Вася чувствовал свою особую ответственность, как последний ученик профессора Трубадурцева, и для него вероятность провала была угрозой страшного позора. Заодно он подстёгивал и меня: спрашивал, уверенно ли я себя чувствую, сколько материала осталось ещё повторить, а иногда консультировался по французскому языку и некоторым вопросам истории (для него эти экзамены были последними, а для меня первыми).

По вечерам мы ходили гулять — я, Вася и Оля Суханова. Так произошло важное изменение, на которое я тогда не обратил внимания (в то время ещё ничего не было ясно): нас по-прежнему было трое, только убывшего в Киев Димку заменила Ольга. К тому времени их отношения с Васей укрепились настолько, что мы с Зёмой прозвали Ольгу Шум-2, а это гарантировало дальнейшее общение с нашей рыжей одноклассницей. За время вступительных экзаменов она стала моим другом, что произошло незаметно, естественным ходом событий. В случае поступления нам с ней предстояло учиться в одном здании — мне на втором этаже, ей на пятом (она поступала на биологический), и это тоже объединяло.

Моё расставание с Вероникой, конечно же, не осталось для Ольги секретом, Васька ей всё рассказал, и всякий раз её взгляд, останавливаясь на мне, становился пытливо-сочувственным — ей хотелось понять, сильно ли я страдаю, или боль уже постепенно уходит. Ольга рассказала мне о трёх известных ей случаях влюблённости в меня со стороны наших одноклассниц — в третьем, шестом и девятом классах. Сам я о них понятия не имел, и недавнее прошлое, о котором, казалось, я знал всё, вдруг открылось в новом свете. Хотя всё это уже было дело минувшее и никак не могло пригодиться в дальнейшем, после Ольгиного рассказа почему-то стало немного легче. Ещё она, как и Шумский, призывала меня смотреть в будущее, но в отличие от Васи говорила не о возможностях крутить напропалую романы, а о том, что вскоре я повстречаю «свою девушку», ту самую, короче.

Девчонок в экзаменационных коридорах было много, я присматривался к самым, на мой взгляд, симпатичным, гадая, какая из них станет моей будущей подругой. Но примерно на середине вступительной эпопеи произошло совсем уж неожиданное и в то же время предначертанное судьбой: внезапно стало ясно, что я сильно ошибся в выборе жизненного поприща — мне следовало стать математиком, и сейчас поступать на один факультет с Ромкой Ваничкиным.

Это открытие состоялось благодаря другому открытию, — его я сделал, когда перед сном считал до миллиона и всё время забывал, на какой сотне или тысяче нахожусь, из-за того, что всё время всплывали сцены с Вероникой — то из позорного прошлого, то из реваншистского будущего. Вдруг я почувствовал, насколько это разные мыслительные операции — считать до миллиона и представлять Веронику. Настолько разные, что даже удивительно, как их производит один и тот же мозг — пусть и разными полушариями. После этого внезапно увиделся могучий смысл — практически пророческое озарение — в том, что при самом знакомстве с Вероникой, я сказал ей, что хочу стать математиком. А теперь так оно и оказалось!

Но и сделанное мной открытие мне тоже казалось значительным. Я поделился им по телефону с Шумским, но он к моему возмущенному изумлению не увидел в нём ничего особенного.

— Человек мыслит ситуациями? — переспросил он. — Ну и что тут такого?

— Как что? — заволновался я. — Ты что — балда? Не понимаешь? Это же грандиозное открытие! Сам посмотри, вот возьмём шахматы: это же и есть набор ситуаций, которые перетекают одна в другую. Думаешь, зря шахматы считаются игрой мудрецов? Да, любая игра — это и есть смена ситуаций. Думаешь, зря люди так любят игры?

— Ну и в чём тут открытие? В том, что игры популярны?

— Да как же ты не понимаешь? Я тебе объясняю, почему игры популярны — понимаешь, почему. Именно потому, что люди мыслят ситуациями. Это первичный уровень мышления. Фундамент мышления, понимаешь?

— А слова? — спросил Вася.

— А что слова? — не понял я.

— Слова, язык — разве с их помощью не мыслят? Бывает же: начинаешь что-то говорить и вдруг понимаешь какую-то вещь, которую раньше не понимал. Значит, слова тоже помогают думать. Скажешь, нет?

— Хороший вопрос, — признал я. — Надо над ним подумать. Чуть позже.

Я бы поддержал Васину мысль о словах, если бы он признал значение моей мысли о ситуациях. Но он пока и не думал признавать.

— Слова — это, наверное, уже следующий уровень, а я тебе говорю про первичный. Потом и другие есть, но ситуации — самый основной. Если разобраться, и остальные уровни отсюда же берут начало. Вот, например, математика: «а» плюс «бэ» минус «цэ» — что это, по-твоему, если не любовный треугольник?

Трубка длинно вздохнула:

— Ты помешался на любовных треугольниках. Это может быть всё, что угодно. Драка, например: двое против одного.

— Вот! — хотя Вася меня видеть не мог, я торжествующе вознёс указательный палец. — В том-то и дело! Математика берёт ситуации в чистом виде — прописывает только количественное соотношение сил и взаимоотношения между членами ситуации: если «плюс» — значит, хорошие взаимоотношения, если «минус» — плохие. Ты думаешь, человеческий мозг случайно выдумал математику? Если бы математика не имела бы никакого отношения к жизни, её невозможно было бы выдумать!

И я поделился с Васей тайным планом: год проучиться на историческом, за это время, как следует, подучить математику, а на следующий год поступить на математический факультет.

Шумский решил, что я сошёл с ума.

— Ты шутишь, что ли? — спросил он. — Или сбрендил?

— Я не шучу, я серьёзно! — загорячился я. — Говорю тебе: это обалденное открытие! Вот Зёма бы меня сразу понял, а ты словно притворяешься непонимающим!

— Я одно понимаю, — наставительно произнёс Шумский, — сначала надо поступить. Ты поступи сперва, а потом уже будешь о ситуациях!

И я поступил. Мы все поступили.

В начале двадцатых чисел августа мы втроём, с Шумским и Зимилисом, провели несколько дней на Днестре — то ли открывая новую эпоху, то ли подводя черту под прежней. Предстояло расставание: Димка уезжал учиться в Киев — не так далеко, но и не близко. В этом был знак новой взрослой жизни — нас уже начало разбрасывать по свету, и впереди угадывались времена, когда, обременённые семьями и заботами, мы станем видеться совсем редко — даже не каждый месяц, увы. Мы понятия не имели, что всего через несколько лет станем гражданами трёх разных стран, но, возможно, что-то такое предчувствовали («Зёма, ты главное в Израиль не уезжай, — говорил Шумский Зимилису, — а Киев — это ерунда, рядом»).