Чтение онлайн

В тот же день мы побывали в квартире, чтобы убедиться, что приобретаемое имущество существует не только на бумаге. Петрович не соврал: из кухни действительно можно было разглядеть вдали часть кремлёвской стены со стороны набережной.

Утро в день сделки началось с сюрприза. Мы ещё завтракали, когда в дверь постучали. На пороге стоял человек в чёрном кожаном пальто и дорогом тёмно-синем костюме. Со словами «Привет, молодёжь!» он уверенно шагнул в комнату и огляделся по сторонам.

— Шикарно живёте, — был его вердикт. — Мать честная: холодильник, телевизор! Мы о таком и не мечтали!..

— Э! — произнёс Севдалин озадачено. — Папа?

— Совершенно, в душу, справедливо, — подтвердил вошедший.

О том, что перед нами Севин отец, можно было понять и без подсказки: оба воплощали две версии одного и того же портрета — особенно в области глаз, переносицы, бровей. Удлинённое и более узкое лицо Севдалина являло утонченную версию, квадратная голова, широкие скулы и крепкая шея отца — степенную и основательную.

Подойдя к нам вплотную, внезапный инспектор исследовал содержимое наших тарелок (недоеденный омлет), вынул правую руку из кармана пальто и, продолжая оглядываться, протянул сыну открытую ладонь. Сева без видимого удовольствия её пожал. Затем рука сделала поворот ко мне. Растяпа удостоилась лёгкого похлопывания по плечу.

— Шикарно, шикарно! — повторил он. — Апартамент на двоих! Мы ввосьмером кантовались. Эх, было время!..

Наконец, беглый осмотр закончился. Отец Севдалина по-прежнему обращался к нам обобщённо — «молодёжь». В ответ Сева, прежде чем назвать наши с Растяпой имена, презентовал нас, как «команду».

— Значит, молодёжь, деньги зарабатываем? Это хорошо, — миллионер неторопливо извлёк из кармана синих брюк бумажник. — А пока держите — на поддержание штанов…

Денежная помощь вручалась в обратном порядке: первой стодолларовую купюру получила Растяпа, вторую я. Севино лицо еле заметно скривилось: акт показной щедрости вызывал у него приступ сильного эстетического неприятия. Он посмотрел на отца исподлобья и пробормотал: «Пап, ну что ты, как добрый барин с нерадивыми холопами». Деньги, впрочем, взял — так словно, это была простая бумажка — и небрежным жестом опустил её рядом со своей тарелкой. Поверх его купюры я положил свою. Растяпа, уже успевшая украдкой опустить сто долларов в карман халата, чуть замешкавшись, последовала примеру.

— А ты не сиди, как вермикулит вспученный, — отреагировал миллионер на реплику сына и взъерошил волосы на Севиной голове. — Ишь надулся! Отец денег даёт — бери и с криком «Банзай!» клади в карман!..

Было видно, что он пребывает в добродушном домашнем настроении — его радует и свой внезапный приезд, и погружение в студенческую среду, и ностальгические воспоминания, и даже ершистость Севы. И в то же время чувствовалось, что в других обстоятельствах этому человеку не составляет труда переходить в режим бульдозера, непреклонно движущегося к своей цели.

Отца Севдалина сопровождал охранник — парень лет тридцати, невысокий, крепко сбитый. Он производил впечатление не туловищем, а головой — с перебитыми блинами ушей, как бывает у борцов, искривлённым носом, вносившим в его физиономию что-то устрашающее, и длинным шрамом, шедшим из-за правого уха к шее. Охранника звали Иннокентием, именно он должен был привести нам деньги на покупку комнаты — только не в общежитие, а непосредственно к нотариусу.

Я переживал, что присутствие Иннокентия перепугает Петровича, но опасения оказались напрасными. В Севином отце Петрович сразу опознал знакомый ему тип советского начальника — человека с которым, надо держаться подчёркнуто уважительно, но при этом вполне доступно не терять собственного достоинства. Отец Севдалина, в свою очередь, прекрасно знал, как общаться с рабочим классом. Он спросил Петровича: правда ли, что тот двадцать восемь лет проработал токарем на одном и том же заводе, и получив утвердительный ответ, уважительно качнул подбородком: «Наш человек!», чем вызвал у контрагента горделивую улыбку и душевное расположение.

У нотариуса они вдвоём удалились в отдельную комнатку, пробыли там минут пять, по возвращении на лице Петровича появилось выражение удовлетворённости, хотя ещё и оставалось некоторое напряжение. Своё отбытие с места событий Петрович обставил в лучших шпионских традициях: после прощания на крыльце нотариальной конторы, он с беспечным видом двинулся по переулку и поравнявшись с вишнёвого цвета «жигулёнком», внезапно скользнул в него на заднее сидение, после чего авто тут же рвануло вперёд.

Смотреть на новоприобретённую недвижимость у Севиного отца не было времени — он собирался сегодня же вернуться в Екатеринбург и лишь поинтересовался: по какой цене Севдалин теперь собирается её продать? Ответ был наготове: за сорок тысяч, как минимум. А если удастся выкупить ещё одну комнату, то обе — за сто. Три — за двести. Если все семь, то — за миллион.

— Это элитное жильё, — объяснил Сева, — другого пока нет. На него есть спрос, и оно не может стоить дёшево.

Отец хмыкнул и недоверчиво покачал квадратной головой.

— А если там какая-нибудь бабка? Скажет: «Я здесь всю жизнь прожила, никуда переезжать не хочу, хоть золотом меня осыпь»? Выкупишь шесть комнат и будешь ждать, когда она помрёт?

— С этим надо работать, — спокойно возразил Севдалин. — Поселиться в квартире, убеждать.

— Продавай, — отец похлопал Севу по плечу и добавил, что денег на выкуп комнат по плану сына у него нет: свои дела требуют вложений.

Мы так и поступили: выставили комнату на продажу в газете бесплатных объявлений. Через неделю в нашем офисе сидел полненький, оживлённый человек, приехавший на переговоры. Он начал с: «Ну, вы, парни, красавцы!» — удивляясь, как нам удалось влезть в коммуналку, расселением которой их агентство плотно занято уже два месяца. У восхищения имелась и обратная сторона: нас призывали умерить аппетиты, поскольку мы «зашли на чужую территорию», и согласиться на «адекватное предложение» — полноценную однокомнатную квартиру в одном из спальных районов у МКАД или наличными деньгами двадцать семь / двадцать восемь тысяч долларов. Мы согласились из объявленных в газете пятидесяти, «упасть» на пять. Коллега обещал донести наши условия своему начальству и, уже стоя у двери, как бы невзначай поинтересовался, кто наша «крыша».

Я увидел, как белое лицо Севы стало ещё бледнее. Тупой заход, сказал он, не вставая из-за стола. Впутывать сюда бандитов — тупей не придумаешь. Во-первых, бандитам придётся серьёзно заплатить. Во-вторых, любая криминальная история, связанная с квартирой, обрушит её цену наполовину: ни один богатый человек не захочет, чтобы его жильё в любой момент стало предметом уголовного дела. И, в-третьих, с братвой мы порешаем, но потом ему, Севдалину, придётся «заслать десятку» лихим людям, чтобы коллега не вернулся домой.

— Не потому, что я злой, — объяснил Сева, — а потому, что за такие номера положено убивать.

Он добавил, что наша уступка в пять тысяч отменяется.

В этот момент Севдалин снова напомнил мне Ромку Ваничкина, когда тот объяснял долговязому спутнику Иветты, что солидные люди до угроз не опускаются. Видимо, в этом случае проявлялся общий поведенческий стиль времени, когда речь шла о серьёзных разногласиях.

Полненький человек тут же сдал назад: мы его не так поняли. Он предположил: вдруг за нами стоят одни и те же люди? Тогда у нас появилась бы дополнительная платформа для переговоров.

Через полторы недели — после ещё ряда переговоров и согласований — комната была продана за сорок четыре тысячи. На сделку снова пожаловал Иннокентий — в сопровождении здоровенного парня, метра под два ростом. По моде успешных людей тех лет оба были облачены в малиновые пиджаки. В их паре человек с искривлённым носом и шрамом на шее шёл за старшего и давал указание громиле. Они отвечали за то, чтобы сделка прошла без эксцессов, и основную долю полученной суммы забрали с собой для передачи отцу Севдалина: часть — как возврат долга, остаток — на ответственное хранение.