Чтение онлайн

«Дружище, выслушай меня внимательно, ведь я добра тебе желаю, — говорил один Барсуков. — „Холмы“, твое детище, хозяйство крепкое, на станицу, о которой ты столько проявил заботы, любо посмотреть, не станица, а укрытый зеленью городок. В районе тебе почет и уважение, на груди у тебя красуется Золотая Звезда Героя. Честное слово, не могу понять, что тебе еще нужно! Знаю, скажешь: хочу посмотреть на себя со стороны, как бы в зеркало. Старик Беглов надоумил! А зачем тебе смотреть на себя, да еще и со стороны? Кому это нужно? Возле своих тракторов этот Беглов уже выжил из ума, взбрело ему в голову — „погляди-ка на себя со стороны“, — а ты начал оглядываться да осматриваться и уже по ночам глаз не смыкаешь, примеряешь, прикидываешь, самокритику на себя напускаешь. А зачем она тебе, эта самокритика? Раньше голова у тебя никогда не болела, а теперь болит. Раньше ты как приложил голову к подушке, так и уснул, а теперь не спишь, все думаешь. А зачем тебе нужны эти ночные думки и беспокойства? Живи как жил, как живут другие, как живет твой сосед Харламов. Подумай: почему, к примеру, Харламов не поглядывает на себя со стороны? Да потому, что затея эта никчемная, и человеку она ничего, кроме вреда, не дает»…

«Друг хороший, я отлично тебя понимаю, — отвечал другой Барсуков. — Ты привык к своему теперешнему положению и хочешь, хочешь сохранить все, как оно есть. Так лучше, спокойнее, ни тебе душевных тревог, ни бессонницы, ни головной боли. А я не могу и не хочу оставлять все так, как оно есть, и ты напрасно говоришь, что старик Беглов выжил из ума. Нам бы с тобой иметь и его ум, и его житейскую мудрость. Неужели позабыл, что тебе говорили Василий Максимович и его друзья? Так я напомню, только изложу их мысли своими словами. Они говорили, что ты единоначальник и что это еще полбеды. Вся твоя беда состоит в том (и об этом не преминул напомнить тебе старик Беглов), что ты одиночка, без опоры и без поддержки. И хотя вокруг тебя есть люди, хотя они исполняют твои указания, а в сущности ты одинок. И произошло это потому, что ты, сам того не замечая, возвысил себя над теми, кто находится рядом с тобой, пренебрег их советами. Ты скажешь: а планерки перед восходом солнца? И планерки тебе нужны не для того, чтобы ты выслушивал других, а для того, чтобы тебя выслушивали и чтобы ты мог сказать, что и кому делать. Еще гвардейцы говорили об „операциях“ в Казачьем курене… Да не смотри на меня так грозно, знаю, что эти „операции“ делались не из личной выгоды, а в интересах „Холмов“. А о чем гвардейцы не могли сказать? Не могли сказать потому, что им не было известно, как ты злоупотреблял своим положением, хотя опять же не в корыстных целях. Свои отношения с Якубовичем ты построил так, что однажды по его просьбе пригласил в курень приехавших к Якубовичу ревизоров. Потом Якубовичу был представлен „документ“ (о нем знаем только мы с тобой), что ревизоры, дескать, не вызывают доверия, так как они пьянствовали в „Холмах“ и их выпроводили обратно в Москву»…

«Так это же не я! Это Казаков!»

«Возможно, и не ты, но с твоего благословения. А недавно тот же Якубович приезжал к тебе в гости. Ты пригласил его приехать, и ты угощал, и не потому, что питаешь к этому человеку особые дружеские чувства, а исключительно потому, что тебе были нужны тара и грузовики»…

«Да, нужны были тара и грузовики, потому что мне надо было спасать черешню, и важнее всего это было не для меня, а для „Холмов“».

«А разве нельзя было обойтись без приглашения и без угощения?»

«Чудак, наивная душа! Становись на мое место и попробуй обойдись! Удивляюсь, как ты можешь на реальную жизнь смотреть глазами ребенка? Влез бы в мою шкуру, посидел бы в ней хотя бы с годик, и тогда ты узнал бы, что тебе можно делать, а что нельзя. Ты не понимаешь, чего хочу я, а я не понимаю, чего хочешь ты. Ты хочешь, чтобы вся рота шла в ногу, а я один ломал бы ее общий строй? Нет, так дело не пойдет. Своими нравоучениями ты похож на мечтателя, витающего где-то в небесах и не знающего, что происходит на нашей землице, так сказать, в жизни реальной… Сколько раз я уже повторял: ну, допустим, я пожадничал, не пригласил бы Якубовича, и не угостил бы его, и погубил бы черешню? Кто сказал бы мне за это спасибо? Никто! Назвали бы ротозеем и дураком! Неужели ты веришь в то, что перебросить к потребителю черешню в четыре-пять дней мне помогли бы чьи-то советы или критические замечания в мой адрес? Ничего подобного! Нет, дружище, сколько ни советуйся, какие прения ни устраивай, а черешня не могла ждать и дня, ее надо было свеженькую доставить к столу потребителя. А скоро наступит уборка хлеба, времечко исключительно горячее, и тут уж и вовсе не до совещаний и заседаний. Что же касается того, что я одинок, — выдумка. Со мной вся станица! И каков же я был бы руководитель, если бы ждал чьих-то советов и сам, на свою ответственность, не принимал бы смелых и оперативных решений»…

«Твоя ссылка на смелость и оперативные решении — простая ширма, за которой ты хочешь спрятаться. Не надо забывать, что „Холмы“ не дивизия, а ты не начальник штаба. Командирские замашки ни к чему, а ты к ним привык, сжился с ними, тебе нравится искоса поглядывать на свою Золотую Звездочку, а подхалимство и лесть принимать за искреннее уважение и любовь к собственной персоне. Неужели позабыл, что ты лицо выборное, что холмогорцы сегодня выразили тебе свое доверие и дали тебе полномочия, а завтра они могут не выразить этого доверия и не дать тебе полномочий?»

«Прошу за меня не беспокоиться, со мной этого не случится».

«Да, это плохо, что ты такого высокого мнения о себе. Ты не задумываешься над тем, что в один прекрасный день тебя могут не избрать. Ты почему-то уверен, что мандат председателя Михаилу Барсукову выдан навечно. Отсюда и пренебрежение к совету других, и неуважение к голосу коллектива. Ты даже не считаешься с мнением членов парткома, о чем не раз уже говорила тебе Дарья Васильевна».

«Даша имеет право это говорить. А ты кто? Судья, да?»

«Я не судья тебе, и ни в чем я тебя не обвиняю. Но теперь я понимаю твои ошибки и промашки и могу сказать: у меня все будет по-иному».

«Хотел бы я увидеть на деле, что оно такое „по-иному“. Ты что, дружище, собираешься выступать со статьей или с речью на собрании районного актива?»

«Если возникнет такая необходимость, то и выступлю… А что?»

«Дурак, вот что! Как же ты можешь?»

В тяжелой дремоте сомкнулись веки, и уже мальчик Миша Барсуков что есть мочи несся голышом по заросшему бурьяном огороду, а следом за ним с пучком крапивы бежал Харламов. В конце огорода Кубань в разливе, только бы добежать и с разбега прыгнуть в воду. Харламов настигал, за спиной слышался тяжелый топот, а берег уже совсем близко. И видит Миша, из лодки вышел старик Беглов и преградил дорогу. «Держите его, держите!» — кричал Харламов. «Батя, спасите!» А батя схватил Мишу за руки и держит. «Я же учил, что тебе надо делать и что делать не надо, а ты самовольничал, не слушался, — говорил старик. — Вот теперь я отдам тебя Харламову»… В это время Харламов ударил крапивой и раз, и два, и три. Чувствуя нестерпимые ожоги, Миша вырвался и не раздумывая прыгнул с крутого берега в Кубань… и со стоном проснулся.

Утром у него снова болела голова, был он молчалив, в глазах залегла тоска. Маша спросила, как он себя чувствует, здоров ли. Барсуков промолчал. От завтрака отказался, выпил стакан крепкого чая. В правление пришел в подавленном настроении. И хотя в сны он не верил, но не мог не думать о том, как Харламов отхлестал мальчугана Мишу крапивой. «Черт знает что приснится»…

Он позвал Галю и сказал:

— Попросите Казакова! Ивану позвоните, чтобы подъезжал.

На столе увидел свои вчерашние записи: где ему побывать сегодня и что сделать. Первая запись — о комбайнах. «Из сорока поступило двадцать восемь — мало, — думал он, опираясь руками о стол и чувствуя боль в висках. — Что-то подводит меня Анчишин. Обещал, клялся, видно, и курень уже не помогает»… На листке календаря записано: «Приезжает Иваницкий, поручить Казакову»… «Вот и еще один гостюшка, и никуда от него не денешься», — подумал Барсуков.

В это время, печатая шаг, вошел Казаков, невысокого роста, ладно сложенный, с плечами боксера и с крепкой коричневого оттенка шеей. На нем был серый, слегка побуревший на плечах костюм, соломенную шляпу, видимо, не раз бывавшую под дождем, он снял с полысевшей рано головы, спрятал за спину и кашлянул.

— Тимофеич, привет! Я тебе нужен?

— А! Здорово, Алексей, — Барсуков протянул руку. — Как всегда, нужен не мне, а делу… Сегодня прибывает гость. Не забыл?

— Никак нет, у меня все готово!

— Поезжай на шоссе, встретишь Иваницкого перед станцией с почетом. И сразу же, не мешкая, вези его в поле, пусть посмотрит, так сказать, на местности проект наших будущих водоемов. Запомни: от Иваницкого многое зависит в утверждении нашего проекта.

— Это я понимаю, — ответил грустно Казаков. — Может, ты бы встретил?

— А почему не ты?

— Мне неотложно надо проскочить на водокачку. Вчера там двигатель вышел из строя, и огороды остались без воды. Я договорился с Прохоровым, он дает мне специалиста по электромоторам; Требуется принять срочные меры.

— А Овчинников?

— Разве забыл? Овчинников рассчитался и уехал.

— Да, да, помню… Вот что, Нилыч, на водокачку пусть поедет сам Прохоров со своим специалистом. — Барсуков прошелся по кабинету. — Ты же встретишь Иваницкого, покажешь ему место, которое мы отводим для водоемов. Попытайся завести разговор о смете и о подрядчике. Главное — подрядчик.

— Понятно. В заключение — Казачий курень?

— Как сам полагаешь?

— Полагаю, что без куреня нельзя.

— Критикуют меня за этот проклятый курень, частушки холмогорцы сочиняют.