Семейщина
Шрифт:
Она молча глядела куда-то поверх Епишкиной головы, боялась заглянуть ему в глаза.
— Что ж ты молчишь? — осмелел Епиха. Лампея порывисто вздохнула, сказала наконец:
— Шла я к тебе и все думала… и вчерась все думала, не спала. А ты смеяться не будешь?
— Ну, что ты!
— Думала все… Отменный ты… на других ребят не похож…
— Что же мне смеяться, когда и я то же вижу, — нет такой другой девки у нас, как ты…
Лампее вдруг стало легко-легко, — Епишкина искренность растрогала ее, она глянула ему в глаза безо всякого смущения, сказала просто:
— Если песням учить станешь, то и любить буду… Только я тебе скажу… мамка сколь раз говорила: старинные-то люди без любви сходились да жили… Да и мы… да и я не знаю, что такое любовь. А ты знаешь?
— Знаю!.. Вот что! — Епиха порывисто перебросил свои руки с девичьих плеч на ее шею, притянул Лампеину голову к своим губам.
— Ва-ай, табачищем разит! — выдохнула Лампея, и черные глаза ее лучисто засветились.
Вырвавшись от Епихи, она побежала межою к воротам.
Упершись грудью в прясла, он провожал взглядом ее стройную, чуть наклоненную в беге фигуру и улыбался счастливо, — на губах его будто горела неизъяснимая сладость Лампеина поцелуя.
7
Почтовый оборский ямщик Кирюха привез Ивану Финогенычу разом два известия, две большие новости.
Старика не было в избе, — он отлучился неподалеку за корьем, — и Кирюха, усевшись на скамью против Соломониды Егоровны, принялся рассказывать:
— Ахимья-то Ивановна так и ахнула: «Я ли де не упреждала его, — новая изба, да долго ли в ней жить доведется… За непочтение к родителям это ему ниспослано: укоротил господь веку…» И верно: крутенек был Дементей к Финогенычу, уж и крутенек… царство ему небесное…
— Небесное… такому злыдню! — ехидно зашипела Соломонида. — Ему и в аду места не найдется, не токмо в царствии… Что ён только не вытворял, как не мучил нас?! Ослобонились, прости ты меня, царица пресвятая! Воистину господь увидел наши слезы… прибрал от нас лиходея.
— Да-да, — неопределенно поддакнул Кирюха, далекий от этой давней вражды мачехи с пасынком. — А еще, — продолжал он, — вот тут у меня письмо Финогенычу от председателя Алдохи. Финогеныча-то членом сельского совета выбрали.
— Выбрали? Да за чо же это его? — всплеснула руками Соломонида Егоровна; она не понимала, плохо это или хорошо и что приличествует случаю: радоваться или печалиться.
— Как за што? Значит, заслужил человек…
— Заслужил? Да чо же он такое исделал им? — испугалась Соломонида.
Кирюха усмехнулся:
— А пакет командующему… вот то и сделал! Видно, старая подмога, доброе дело не забываются… Да и старость уважают…
Дверь отворилась, и, нагнувшись у притолоки, в избу шагнул Иван Финогеныч.
— Ну, поздравляю! — пошел ему навстречу Кирюха. — С избранием в сельсовет. Вот письмо тебе от Алдохи.
— А Дёмша-то стукнулся, — забежала вперед Соломонида Егоровна.
Отстраняя ее рукою, Кирюха протянул старику серый пакет…
Два человека стояли перед ним, каждый старался сообщить ему, видимо, важную новость, и Финогеныч не знал, кого ему раньше слушать.
— Читай, ты… грамотнее моего, — усмехнулся он соседу. Кирюха наскоро прочел извещение председателя.
— Выходит, ты теперь не простой мужик, а член совета… власть, — сказал он. — И Евдоким Пахомыч просил передать тебе поклон. Вот я первый и поздравляю тебя…
Иван Финогеныч сел на лавку, опустил меж колен длинные свои руки.
— А Дёмша-то стукнулся, — нетерпеливо повторила Соломонида Егоровна.
Но Финогеныч не слушал ее. В сивой его голове разом хлынул стремительный поток дум: «Вот оно, вот!.. Пришло! Пришла настоящая награда за великую его услугу. Не он ли надеялся и верил, что не будет та услуга забыта?.. Не забыли! Они не могли забыть, — не такие это люди!.. Харитон ли, Алдоха ли, — верные, верные дружки его. И дело их верное: на богатеев, на богатейскую жадобу подняли они народ, и его, старого, зовут помогать. Он пойдет!.. Шел же он по молодости лет в старосты, заставлял же мужиков гнуть спину на урядников и уставщиков. Так почему же теперь не пойти ему, когда Ленин повернул народ против уставщиков, против жадобы — за правильность жизни, за то, чтоб человек человеком стал? Великая честь!.. И не дадут уж ему осесть в окончательную нужду, и не придется ему побираться на пороге могилы… Эх, пожить бы теперь! Своими бы глазами поглядеть новую жизнь!.. Ничто уж не страшно, никакого худа теперь ему не будет, никакого худа не учинит ему судьба, если б даже хотела… Знать, отступилась она, судьба, от него… Ничто уж теперь не страшно…»
Он сидел, и улыбка блуждала по его старческим пепельным губам, мелькала в серых острых глазах.
— Дёмша, говорю, помёр! — крикнула зло Соломонида. — Чо молчишь-то?
— Уж и похоронили, — вставил Кирюха.
— Помёр… похоронили… царство ему небесное, — задумчиво сказал Иван Финогеныч, словно бы освобождаясь от видений прекрасного веселого сна.
ГЛАВА ПЯТАЯ
1
Прошло три года.
Ох, уж и года это были! Не то чтобы круто перевертывалась жизнь, ломалась семейщина, но каждый год, каждый месяц почти приносил с собою какую-нибудь новину, о которой никольцы не знали что уж и думать.
Пусть советская власть не столь уж страшна, как спервоначалу справным мужикам казалось, — жить дает, только налогу им больше прочих, — пусть не трогает сельсовет ни церкви, ни пастыря Ипата, все же нет у крепких мужиков полной уверенности в завтрашнем дне. Слов нет, расти дают, богатеть хозяйствам не мешают, но тут же и поджимают: как придет осень, сыпь им хлеба больше других, до самой почти вёшной не оставляют тебя в покое. Зато бедным, однолошадным — полная поблажка, всяческая льгота, — чего тем не жить! Председатель Алдоха с Епишкой через те льготы да послабления настоящими хозяевами стали, скотиной обзавелись, пашут-сеют себе, в ус не дуют, хлеба им не ссыпать…
Все растут, ширятся — Аноха Кондратьич, Самоха, Мартьян Яковлевич, Егор Терентьевич, даже Мартьян Алексеевич, первый, бешеный, председатель, — и тот зарылся в своем хозяйстве, сельсоветом и делами мирскими попустился начисто. А через что Мартьян Алексеевич сельсоветом попустился, перестал туда показываться? Через обиду свою: после смерти Дементея, когда вся деревня узнала, что Мартьян пострадал от кулацкой руки, он стал хлопотать, чтоб восстановили его в партии. Он шумел в волостном комитете, что он есть жертва классового врага и что пьянство его, случайное и непродолжительное, никого не дискредитировало, — он и пьяный был страшен для них, иначе враг не поднял бы на него руку. Но хлопоты его успехом не увенчались: ему было предложено вступать в партию на общих основаниях. Тогда Мартьян, затаившись в себе, перестал слушать Алдоху, зарылся в хозяйстве, в собственном своем дворе замкнулся наглухо.
Так же замкнулся и Спирька. Он работал за троих, все копил и множил свое добро. После того как ушла от него в последней раз поздним вечером Немуха и сгорела новая школа, вернее, после того, как таскали его свидетелем к наезжему прокурору, — уж он ли не дрожал, не зарекался! — Спирька сказал себе твердо: «Уж теперь-то каюк, будя!» — и прогнал со двора богоданного тестя Астафея Мартьяныча, который как-то сунулся к нему за какой-то новой подмогой.
Многие справные мужики начинали мириться с существовавшем докучливой власти: жиреть дают, петлю на шею не надевают. Вот говорили попервости: бурятская республика братских над семейщиной поставит, силой в басурманскую веру погонит, и нет ведь этого, что напрасно, — хоть и бурятская власть, а на селе и в волости свой же брат, семейские мужики. Уж не зря ли болтовня эта, — спрашивали себя многие, и чем дальше шло время, тем все более и более убеждались — зря, никто над семейщиной никакого изгальства и не думал чинить. Зимою двадцать четвертого года, после крещения, когда умер Ленин, тоже вот гуторили, что будут большие перемены, и Димиха тогда снова носила по улицам свое сказанье о близком конце советской власти. Но никаких перемен от кончины Ленина не последовало — никольцы жили, как жили. И уж многие, справные и несправные, стали спрашивать себя: «Кто же мутит нас все это время?.. То братская республика, то вот опять с Лениным… Дурят только народ…» И уж не с прежним доверием стали внимать злым наговорам Покали, Астахи, Амоса, а кто и вовсе махал рукою на скудоумные их речи.