Семейщина
Шрифт:
Аноха Кондратьич смахивает с носа капельку пота, — не часто доводилось ему произносить столь длинные речи.
Мартьян как ни в чем не бывало пожевывает кургузую свою бороду, молчит и думает: «Ага, клюет, кажись, клюет потихоньку!» Он молчит долго, посмеивается глазами в сторону застывшего в ожидании ответа Анохи. Как лучше разом, короче ответить на все вопросы и сомнения старика, когда ему, Мартьяну, и самому-то многое неясно, и он говорит:
— А мы пахать, сеять начнем сообча — живо вёшную прикончим!.. Семян много ли вам дали, а нам вот отсыпали — куда тебе! Потому первая в деревне артель. Мы первые зачали… И машины нам дадут, и хлеба меньше после страды заберут…. Советская власть и партия сказали: переделка сельского хозяйства. Раз так, надо, все перестраивать, переломить себя…
Старики согласны с этим, и долго-долго плетется тугая нить беседы. Никогда так в жизни не приходилось работать Анохе Кондратьичу головою, — до чего трудна работа! — аж в затылке ломит…
Слова Мартьяна Яковлевича падали на небесплодную почву. Однажды вечером, укладываясь спать, Ахимья Ивановна шепнула старику:
— Надо бы, батька… взойти к ним… што ли?
Аноха Кондратьич покряхтел и после муторного молчания, будто на какие-то свои думы, откликнулся:
— Народ-то ничо собрался… ничо… Да вот как управятся-то Егор с Епихой? Хозяйство весть — не спину скресть…
— Зря тогда Самоху послушали: двенадцать голов зарезали… богатство-о! — тоже на свои думы отозвалась Ахимья Ивановна.
9
Колхоз обязан показывать пример всей деревне, как бы мал он ни был. Это наставление ленинградца Егор с Епихой хорошо запомнили. Они ждали только настоящего вешнего дня, — вот-вот схлынут неожиданно накатившие заморозки, земля чуть отойдет, подсохнет, и тогда колхоз раньше всех выедет на пашню. Уже все готово у них! И такой день настал. Спозаранку в Егоровом обширном дворе собрались артельщики — с сынами, с бабами, с девками.
Епиха поднялся на крыльцо, крикнул оттуда:
— Товарищи колхозники! Начинаем нашу первую колхозную вёшную… В грязь лицом перед одноличниками не ударим! Предлагаю краткий митинг, товарищи!
— Говори, говори!
— Сказани, Епиха! — загудели артельщики.
— Так вот, товарищи, выезжаем, значит, на сев. Думается мне, благословлять вас не надо: и без благословения вы сто очков вперед всем дадите… всей старине семейской. И когда посеем на большой палец, давайте переходить на правильный устав, не годится нам с вами на полдороге останавливаться. Общий скотный двор заведем. Колхоз так колхоз — по-настоящему! А там, глядишь, и другие к нам придут, не забывайте этого!.. — Епиха на минуту умолк, улыбнулся и, будто спохватившись, продолжал — Да, вот совсем мы с виду упустили. Кругом колхозы крещеные, кругом им названия дадены, а мы даже в устав забыли записать… Как прозываться-то станем?
— Наш колхоз самый первый в деревне, — сказал стоящий у телеги Карпуха Зуй, — он начинает колхозный день семейщины. А с чего начинается день, товарищи?.. Заря! Вот тебе и название!
— Зори разные бывают, Карпуха, — подошел к крыльцу Мартьян Яковлевич. — Разные зори… Ты забыл, что мы с тобой красные партизаны. Забыл, что первые зачинатели колхоза, все здесь, — он обвел глазами двор, — красные партизаны.
— Ну, тогда пусть и будет «Заря красного партизана», — поспешил согласиться Карпуха Зуй.
— Оно, конешно, это самое дело, — возразил ему Корней Косорукий, — как мы все партизаны, то так и назвать… А то с зарей-то длинно получается.
— Верно! — воскликнул Мартьян Яковлевич. — Просто и ясно: «Красный партизан».
— Здорово, лучше не надо! — подхватили артельщики.
— Закрепим, значит! Так и писаться станем — «Красный партизан». Правильно! — взмахнул рукою Епиха. — Ну вот в весь митинг… Поехали!
Громыхая плугами, подводы артельщиков выехали на бугорок за деревней. Заслонясь ладошкой от сверкающего солнца, Епиха глянул на тучный кусок степи, на котором не будет уж больше ни одной межи, — на их колхозный неоглядный загон. Взмахом руки он сбросил в телегу шляпу, и ветер по-ребячьи, быстрыми и легкими порывами, начал баловаться его волосами, ласкать лицо.
Епиха положил руку на плечо сидящей рядом с ним Лампеи и закричал так, что разнеслось далеко по степи:
— Вот оно… когда настоящая-то советская власть для нас открылась!
10
Изотка вернулся из города незадолго до вёшной. Он порадовал Ахимью Ивановну немалым заработком и подарками, в семье держался как-то по-новому, по-городскому, но с прежней, впрочем, скромностью и, как раньше, уединялся курить на задний двор. Он восстановил старую связь с избачом, с ребятами-комсомольцами, пропадал часами в избе-читальне и, приходя оттуда, помогал Мартьяну Яковлевичу уламывать родителей насчет колхоза.
— В консомоле-то тебя настрочили, видать, ты и шеперишься… Хоть бы ты не зудел! — огрызался на него Аноха Кондратьич. Вот и сейчас все они трое — Аноха, Ахимья, Изотка — стоят посреди избы, возбужденные, взволнованные, а старик так и вовсе на себя не похож.
— Доколе еще ждать вам, шататься? Прождете! — сверкнул синими глазами Изотка.
— Да и то верно, батька, — поддержала сына Ахимья Ивановна. — Как бы уж нынче они на пашню не выехали… не опоздать бы…
— Опоздать! — заревел Аноха Кондратьич. — Все им опоздать! Ну и жисть наступила, как на тройке гонят… Голову закрутили… Опоздать, мать вашу!..
— Реви больше! — сердито одергивает его Ахимья Ивановна. — Чо с твоего реву?!
Аноха Кондратьич осекся, присел на лавку к столу, повернулся к Изотке и просипел:
— Пиши, пиши… заявление. Счас же пиши… Покуда не отдумал. Пущай матка сама снесет им…
Изотку не надо торопить, — бумага и карандаш у него в кармане приготовлены. Он выложил свою канцелярию на стол.
— Вот! — отдуваясь, проговорил Аноха Кондратьич. — Прошу, дескать, принять меня…
— Со всем семейством, — добавила Ахимья Ивановна.
— Со всем семейством, — повторил Аноха Кондратьич. — Снеси ты им, старуха…
Она быстренько завязала на голове праздничную бравую кичку, взяла у Изотки бумажку, перекрестившись, вышла со двора.
Из окон высунулись соседки:
— Куда ты, Ахимья, вырядилась… адали праздник какой?
— Похоже, что и праздник… — отвечает Ахимья Ивановна, — к Егору Солодушонку иду, заявление тащу. Хотим, мол, к вам, примайте, вписывайте… Что толковать!
Одна из соседок кричит ей зло вдогонку:
— На другой-то конец, за версту пошла! Пошто не подождала, когда своим десятком сберемся?
Чуть прихрамывая, она идет вдоль Краснояра, очень спешит, — мало ли крикунов и завистников, всех не переспоришь. Ворота Егорова двора настежь, и во дворе пусто. Ахимья Ивановна входит в избу:
— Где хозяин, артельщики?
— Эка, хватилась! — говорит Егорова жена Варвара. — Укатили на пашню… целым обозом, — она улыбается в сознании недосягаемого своего превосходства.
Ахимья Ивановна безвольно как-то опускает руку с зажатым меж пальцев листком бумаги: