Семейщина
Шрифт:
Уцелевшие уставщики предсказывают пришествие антихриста:
— Пришли антихристовы времена. В писании зря святые отцы не напишут!
Но колхозники, беднота, молодежь — те готовы аплодировать решению съезда, реагируют на панические настроения хладнокровной улыбкой.
В Никольском в эти дни оформилась первая артель. За несколько дней до этого, мне передавали, с другого конца села в правление колхоза пришла шестидесятилетняя тетка Ахимья Аношиха, принесла заявление… И вот сейчас в ее десятке — шум, ругань, протесты. Еще бы! Наиболее справное середняцкое хозяйство десятка изменило тяжкодумию. Тетка Ахимья не захотела ждать долгих сборов. Она за новые темпы. Колхоз так колхоз — все равно, в каком краю деревни он ни находится. Ее десяток погряз в сомнениях, в бесконечных спорах, — не перешибешь. Ей грозят, несут на нее всякую напраслину, оставшиеся в дураках окружили ее атмосферой вражды. Ей кричат:
— От раскулачиванья, Ахимья, спасаешься… Вам-то до кулаков недалече… только-только удержались.
— Потом посчитаемся… как кулаков вычистим!
— В колхозе-то по миру пойдешь!
Ахимья не остается в долгу, за словом в карман не лезет.
— Ну и пойду — вас не позову! Просбираетесь! Да уж и просбирались… Кто ж виноват вам? Чо ревете?.. Вас не переслухаешь! — звонко отвечает она, горделиво взметывает кичкастой головой.
Я видел эту женщину, был у нее в избе. Она очень живая и, несмотря на свои шестьдесят лет, кажется еще молодой. Ахимья в числе тех, кто понял необходимость высылки…
12
Наблюдателен большевик Силин, — кто с этим станет спорить, — но Ахимья Ивановна скрытнее, хитрее, чем предполагал он. Шаталась душа ее, но Силин не заметил этого шатанья. Ее не учить обхождению с людьми, и чужой, посторонний человек ушел, унося из избы теплую ее улыбку и уверенность, что старая женщина безоговорочно одобряет высылку. И она не врала, она действительно одобряла, но едва проводила она гостя за порог, как тут же всплеснула руками, повернулась к младшей дочке:
— Да что же я сижу!.. Надо к Лукерье сбегать на часок, чо там у Самохи слыхать, не назначили ли его в отсылку… с коих ведь пор у них не была!
— Что ж, и сходи, — ответила Грипка.
— Амоса-то Власьевича угоняют. Эх, зря он болтал… Это его за длинный язык, не иначе! — поправляя кичку перед зеркалом, сказала она. — Не насушить ли с ним сухарей для батюшки Ипата? Может, там где встренутся. Вот этих только мне и жалко…
Да, она одобряла высылку тех, кто явно стал на пути колхоза, значит, и на ее пути, но в отношении стоятелей старой веры она хотела бы видеть послабление. Старое еще крепко держало ее за душу, а что до Самохи, то тут примешивалась к тому же еще тревога за родного, зятя-уставщика, нежелание видеть разор и слезы дочери. Она не кончила еще наряжаться, как в избу вошел вернувшийся с собрания артельщиков Аноха Кондратьич. Он был хмур и подавлен.
— Ну, что, батька, на собранье слыхать? — спросила Ахимья Ивановна. — Эх, да ты никак… пошто невеселый-то?
Аноха Кондратьич тяжело сел на край кровати, опустил голову.
— Скотину постановили вот… в один двор, — кашлянув, глуховато молвил он.
— Что ж, придется… обратно ходу нам нету, — сказала раздумчиво Ахимья Ивановна.
— Да уж придется, куда денешься теперя… все вы с Изоткой тогда зудили… Этот-то чо зудил! — Аноха Кондратьич искал, на ком бы сорвать зло, но Изотки в избе не было. — Шляется же, антихрист!
— Не печалься, батька, — с грустной ласковостью успокоила его Ахимья Ивановна. — Наживем, как все эти годы наживали. Артель — это лучше разору. Сколько во дворе-то коров оставляют?
— Нам дозволили шесть, считая с телятами. Вот ты тогда печалилась, что резали… богатство тебе!.. Где бы это богатство теперь оказалось?
— Да артель-то ведь наша, — улыбнулась Ахимья Ивановна. — артельное было б богатство… Шесть — это ладно… куда завистовать… Никто б не резал, сколь, бы у артели скота накопилось!
— Мне-то какая корысть!
— Ну, ты напрасно, батюшка, — вмешалась Грипка. — Я тоже на собранье забегала на минутку. Слыхала поди: артель богаче — и нам лучше. Масло-то продавать будут да делить…
— Много ты понимаешь! — одернул дочку Аноха Кондратьич. — Масло да шерсть за малые копейки пойдут, не по вольной цене… и не то, что сам хозяин, — с другими еще делись. Да и как скот содержать еще станут? Свой-то глаз — алмаз, а чужой человек за твоей скотиной разве по-хозяйски доглядит?.. Двора вон такого еще нету. С кормом вон…
— Ладно! — оборвала мужа Ахимья Ивановна. — Чо было, то было — не воротишь. Когда сдавать-то?
— Завтра утром… Доведется на Тугнуй за баранами ехать… И они стали судить-рядить, каких сдадут они коров, овец, свиней. Каждая корова была обсуждена со всех сторон, учтены все ее достоинства и недостатки, ее возраст, — лучших оставляли себе. Но как ни считал Аноха Кондратьич, а двадцать две головы придется отвести ему завтра поутру в общий артельный гурт.
— Двадцать две, как хошь считай! — закряхтел он.
— Да, так и выходит… Поезжай на Тугнуй. А когда погонишь в артель, боже упаси тебя говорить… жаловаться или как… — предупредила Ахимья Ивановна.
— Ничего не скажу. Сдам, и всё. Чо теперь жаловаться! — вздохнул Аноха.
— Оно и лучше. Молчи. Чтоб промеж артельщиков какого о тебе разговора не вышло: жалеет, мол, или еще что, — наставительно произнесла Ахимья Ивановна. — Ну, я сбегаю на часок до Лукерьи. Как там с Самохой-то?
У ворот Самохиной избы Ахимья Ивановна встретила Покалю. По всему видать, он куда-то спешил. Глянув на его опухшие красные глаза, Ахимья Ивановна подумала: «Пьет… с горя пьет!»
— Здоровенько, Петруха Федосеич, — пропела она, — Как жив-здоров?
Покаля безнадежно махнул рукою:
— Живу… Надо бы лучше, да нельзя! Вот только исполнитель прибегал, новую милость мне объявил: в гости к Ипату Ипатычу посылают… Ишь, не терпится им — к уставщику побежали меня разыскивать! У меня-то, сказывают, уж комиссия целая сидит, дожидаются хозяина… описывать… Пошел Покаля по косточкам… по ветру!.. в клочья! — Он затряс сивой головой.
— Пошто так-то? — сочувственно ахнула Ахимья Ивановна.
— Их надо спросить — пошто. Ну, меня-то, ну Астаху — куда ни шло: кулаки, кулаки!.. А вот Листрата, племяша моего, за что? Ведь партизан, защитник советского строю!.. Его-то, — Покаля кивнул в сторону Самохиных ворот, — бог милует!.. Хитер! Уставщик, да недавний, пощадили, не тронули.
— Слава тебе господи! — вырвалось у Ахимьи Ивановны.
— Хитер, — прикинувшись, будто не заметил радости Ахимьи, продолжал Покаля, — всё молчком, молчком, — вот и сошло… Другие за него говорили, — другим-то и досталось, дуракам большеглотым! Первый за долгий язык Амос попался, — я ль его не упреждал?