Семейщина
Шрифт:
— Хворь-то свою в море, видать, оставил… Такой ни в жизнь не пропадет! Вот, Лампеюшка, дождалась ясна месяца!
— В тех краях да пропасть! — засмеялся Епиха. — Никак это невозможно, если б даже и захотел.
— Ты послушай, мамка, что он рассказывает: сущий рай там! — вставила Лампея.
— Туда, по писанию, всех Ипатов после смерти на жительство отправляют, — продолжал балагурить Епиха. — Одного такого видал я: бородатый, лысый — ну, совсем Ипат…
У Ахимьи Ивановны в жарко натопленной печи был давно готов воскресный обед: в этом доме никогда в праздники не бывает пусто, не обходится без гостей… Епиху усадили на почетное место. За столом собралась вся семья: из горницы пришли Никишка с Груней. Они бурно приветствовали Епиху, расцеловались с ним.
— Беги, Груня, в госспирт, — приказал Никишка жене. — Без вина такая встреча — немыслимое дело.
На пороге появился Мартьян Яковлевич.
— Епиха! Вернулся?! Верно, верно, немыслимо ни в какую! — загремел он. — Вот нанесло меня…
— Тебя всегда так наносит. Нюх у тебя собачий, — здороваясь с Мартьяном, сказал Епиха. — Только на курорте мне строго было наказано: не пить и не курить…
— Вот те раз! — с комическим недоумением подернул плечами Мартьян. Он вытащил из кармана поллитровку, поставил ее на стол. — Неужто и одну нельзя на радостях?.. Никудышные твои доктора!
— Ну, одну-то ничего.
— С одной голова не заболит, — поддержал Аноха Кондратьич. — Вот только насчет табака держись… а вино — это не беда..»
— Значит, доктора не такие уж плохие, — довольный, проговорил Мартьян Яковлевич. — А ну, распечатай, Никиха… Садись, Груня, никуда покуда бежать не надо…
— Рассудил, — упрямо возразил Никишка, — разве на такую ораву этого хватит?.. А вдруг кто еще подойдет?
— Будет вам! — строго сказала Ахимья Ивановна. — Не ходи. Груня, не поважай их. Садись-ка к самовару… Ну, рассказывай, Епифан Иваныч.
В это время распахнулась дверь и в избу вошел заиндевелый парень в застегнутом наглухо шлеме — сразу видать: с дальней дороги человек. Смуглое лицо, под опушенными ресницами синие-синие ласковые глаза…
Ахимья Ивановна первая узнала приемыша:
— Изот! Царица небесная! Все повскакали из-за стола.
— А говорят еще, бога нет! — воскликнул Мартьян Яковлевич. — Подстроит же он две такие встречи зараз!
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
1
Девятьсот тридцать четвертый год был для никольцев, для всей семейщины совсем отменный. Весна, лето, осень — каждое время года несло на деревню какую-нибудь новину. Богатели колхозы, строили новые амбары для хлеба, и крытые тока в степи, в деревне появились могучие, вышиною в добрую избу, молотилки, — шум их слышен далеко по Тугную, — из Хонхолоя куда гуще прежнего шли на поля тракторы с невиданными прицепами, красные партизаны купили в собственность автомобиль-грузовик возить с полей зерно, из Завода горючее, в город — артельное масло на базар дли продажи. Молодых парней, обучающихся теперь тракторному делу, по пальцам, как год назад, не сочтешь, и шофера подыскать для своей машины Грише с Епихой не представляло особого труда: подучили малость на курсах комсомольца Оську — и вот вам свой артельный шофер. Красные партизаны разом смекнули, какая выгода от машины: мало того что грузы куда надо доставляет, возит быстро, — до самого города, обыдёнкой оборачивается, — но еще и денежную прибыль приносит: из города машина никогда порожняком не идет, захватывает товары для кооперации, из города и Завода, туда и обратно, народ сажает — по пятерке с человека за проезд плата. Много денег от Василия Домнича, от пассажиров соберет за год машина, а велик ли ее расход: трудодни шоферу Оське да горючее… А закоульцы пока не могут обзавестись собственной машиной. Будто и наладилось дело у них, а все не могут с доходами по-умному распорядиться, — то ли смекалки у Мартьяна Алексеевича не хватает, то ли еще что. И как случится нужда у него в машине, бежит к Грише с поклоном… Мартьян Яковлевич вырастил сперва на своем опытном участке, а потом и на Тугнуе, вокруг фермы, здоровенную невидаль-редьку — турнепс, самый лучший для скота корм. И еще вырастил Мартьян Яковлевич разные сорта пшеницы, ячменя и овса, и все они куда урожайнее привычных сортов: поспевают раньше, растут гуще, колос полновеснее, тяжелее, зерен в колосе больше — будто как раз для здешней земли приноровлены. Больше всего гордился Мартьян пшеницей «лютесценс» — диво, а не пшеница, от нее пойдут теперь немыслимые урожаи! Правление думку имеет: засеять этими семенами на следующий год первые сотни га. Вырастил Мартьян Яковлевич также американский пырей — трава красивая, стрельчатая, высокая, по пояс, а главное — сеять ее требуется один раз в четыре года; несколько гектаров этого пырея накосил Мартьян Яковлевич, — сколько тут будет семян, сколько питательного сена получит артель в ближайшие же годы!.. Много новины, подчас самой нежданной, видела за этот год семейщина. Но нежданнее и новее всего было полное освобождение колхозов и колхозников от хлебных поставок государству на целых шесть лет.
Первыми узнали об этом из республиканской газеты сельсоветчики. Когда читали это постановление, в сельсовете находился Изот. Он-то и принес радостную весть в свою артель, бегом кинулся из совета в контору.
В правлении Изот застал Епиху, Мартьяна Яковлевича и Корнея Косорукого. Выслушав радостную новость, Епиха перебрал пачку только что полученных газет, нашел волнующее решение партии и правительства, прочитал его вслух.
— Привилегия, выходит, нам, — отрываясь от газеты, сказал он, — нигде больше этого нет, только в степных восточных районах…
— Да, брат, дожили мы до золотых дней! — вставил Мартьян Яковлевич. — О мужике Москва думает, видно, крепко. Хотят большевики крестьянскую зажиточность еще выше двинуть… недаром сколь времени об этом пишут.
— Двинули так двинули! — подскочил Корней. — Забота о народе настоящая: где, значит, колхозы еще хлипкие, там помочь надо… Здорово, оно это самое дело!.. Перескочим теперь старую кулацкую зажиточность, позади оставим их богатейство… К тому нас ведет партия.
— А вы как думали, — согласился Епиха, — конечно, к тому. Только колхозное богатство до скончания века будет совсем другого сорта: никому глотку не давить, никого под себя не мять… Все богатые и все ученые, — вот куда эта линия…
Долго еще гуторили красные партизаны о чудесном постановлении, резко меняющем жизнь артели.
И в закоульской конторе, за стенкою, говорили о том же. Просмотрев газету, Мартьян Алексеевич так и ахнул:
— Чо мы теперь народу скажем, паря Куприян? Придумаешь ли лучше агитацию за артель?
Куприян Кривой промычал что-то невнятное, шевельнул бровями, задумался, — что уж тут говорить.
— Переломить бы себя, — со стоном прошептал Мартьян Алексеевич, — навсегда… переломить… От Цыгана бы начисто отвязаться… Пристукнуть его, злодея, что ли? И тогда по-честному бы…
Куприян хмуро молчал…
Из колхозных контор весть о немыслимой льготе уже растеклась по улицам, по дворам. Тот же Изот одним из первых переполошил своих стариков.
— Не может того быть! — с минуту поглядев на сына, замотал головою Аноха Кондратьич.
Раньше он обругал бы Изотку за пустозвонство, за дурость, за вранье, но теперь это было заказано: парень самостоятельный, не малолеток какой, уже из Красной Армии вернулся.
— Очень даже может! — пробурчал Изот и повернулся к матери.
— Не по-твоему, вот и не веришь! — закричала Ахимья Ивановна старику. — Тут радоваться надо, а не фыркать!..
— А кто фыркает? — обиженно чмыхнул Аноха Кондратьич.
— Да твоя милость, кто же боле!
— Ну и язва ты! — не выдержал старик, — Тьфу… прости мою душу грешную!
— Будет вам! — вмешался Изот. — Я им радость принес, а они ругаться! — Он снисходительно улыбнулся.
— В том-то и штука, что во всякую радость он соли набуровит, понять как следует ничего не даст, — заулыбалась Ахимья Ивановна. — И с чего, скажите, люди добрые, налетел?..
— Радуйся уж, радуйся, — отступая к кровати, заворчал Аноха Кондратьич.
— И как же, сынок, теперь: хлеба с нас не будут брать? — спросила Ахимья Ивановна.
— Не будут, мать. Шесть лет свободны…
— Экое диво! — всплеснула руками старая. — С чего бы так?
— Желают на ноги колхозника окончательно поставить, вот и льгота такая, — авторитетно разъяснил Изот.
2
Изот вернулся из армии возмужалым и энергичным парнем. Будто все эти годы, — после памятного успеньева дня, — в душе его не погасал образ бесстрашного красноармейца, тихо проехавшего на статном коне по безлюдной улице мятежного села. Восхищенье и зависть вызвал тогда у Изота этот храбрец, — вот бы ему быть таким!.. Он ушел с пограничниками, вступил добровольцем, раньше срока, в армию: он был покорен мужеством и великодушием этих людей в зеленых фуражках, он хотел учиться у них, подражать им, быть как они. За два с лишним года, проведенных в армии, Изот приобрел не мало: воля его закалилась, ум обогатился знаниями. Это был уже не малограмотный тихоня, а волевой и развитой человек. Армейский комсомол, деятельным членом которого Изот стал с первого же дня своего прибытия в часть, помог ему в работе над собою, помог культурно и политически расти, помог найти себя. И это было самое важное для Изота — он нашел свою дорогу. На смену неясным порывам, томлениям и мечтам о прекрасном и сверкающем мире пришло четкое сознание: мир его родины повсюду прекрасен, и он, Изот, отслужив в армии, должен вернуться к себе в деревню, которая некогда казалась ему такой неинтересной и скучной и где десятки захватывающих дел ждут умных рук, светлой головы, культурного почина…