Семейщина
Шрифт:
…Быстро шла уборка, росли у молотилок высоченные хлебньм клади, зерно из-под комбайнов отвозили на машинах и на телегах в ящиках. И уже прикидывали артельные счетоводы:
— Не меньше семи-восьми кило трудодень нынче потянет.
5
После недолгого ненастья снова сияло горячее солнце, радовал глаз освеженный, ослепительный Тугнуй, на Майдане и на придорожных перелесках ярким багрянцем и желтизною подернулся лист, — будто цветастым красивым платком, в котором смешались все оттенки, от кирпично-красного, малинового до лилового и бледно-оранжевого, прикрывала природа свою голову от холодных ночных дуновений.
Уборку этой осенью закончили быстро, потерь, не в пример прошлым годам, куда меньше, урожай добрый, — и впрямь по восьми кило, по полпуда, придется.
В один из осенних воскресных дней в МТС, в Хонхолое, на торжественном заседании заместитель директора Лагуткин раздавал премии. К столу президиума один за другим подходили трактористы, комбайнеры, механики.
— …Иванову Никифору Онуфриевичу — патефон с пластинками, — веселым голосом сказал Лагуткин.
Никишка встал, неуклюже принял из рук Лагуткина коричневый аккуратный ящик, сказал: «Спасибо!» — и сел на свое место…
Радостный он вернулся домой. Да и как не радоваться ему: в начале лета пересадили его на тяжелый «ЧТЗ», он быстро освоился с новой мощной машиной, опять вышел в тысячники, и снова директор обещал отправить его в Москву на выставку, когда она откроется.
«Крепись, теперь уж недолго ждать», — сказал себе Никишка. Он продолжал мечтать о своем, ему одному известном, втайне радовался предстоящей большой перемене в своей судьбе… Никишка поставил патефон на стол, кивнул матери:
— Премировка!
С пола тянулся к отцу Петрунька, пытался неуклюжими ручонками поймать батьку за штаны.
— Что, паря, — улыбнулся Никишка, — и тебе, видно, диво?.. Вот мы сейчас угостим на радостях музыкой.
Он завел патефон. Из коричневого ящика запорхали веселые звуки какого-то марша.
Вскоре вокруг стола сидела вся семья и слушала.
— Эка оказия, — обнажив в улыбке больные желтые зубыу сказал Аноха Кондратьич, — адали человек в ём спрятался.
Ахимья Ивановна держала внучонка на руках поближе к невиданной музыке. Петрунька онемел от любопытства.
— Помаял он меня нынче летом, — сказала старая, — бывало, за ботвиньей в погребицу не выйдешь, не отпускает… Теперь мать пускай водится.
— Зиму повожусь, а там подрастет, — отозвалась Грунька. — На будущий год надо и мне мужика своего догонять… чтоб не загордился, что он один у нас тысячник, чтоб и меня премией не обошли.
— Заслужишь — не обойдут, — подмигнул Никишка. — Чего у меня теперь только нету, — начал хвалиться он, — самокат, патефон… праздничный костюм мне братан подарил. Вот разве часов ручных… Да и те Андреич обещался из Москвы привезти. Добро: братан у меня инженер…
Анадысь он сказывал: опять в Москву надолго собирается, — вставила Ахимья Ивановна.
— Вот-вот! — кивнул головою Никишка. — Заведем другую пластинку.
Патефон играл и пел без умолку до тех пор, пока, убаюканный музыкой, маленький Петрунька не заснул на руках у бабушки.
6
Зимний ремонт тракторов шел своим чередом…
Никишка приходил из Хонхолоя домой лишь с субботы на воскресенье. Первым делом он забегал на почту, — нет ли письма из Москвы. Письма не было, и дома Никишка выглядел хмурым, недовольным, то и дело накидывался на жену и мать, приглашавшую бабку-знахарку к больному Петруньке.
— Угробите парнишку, вишь закричался!.. Слушали бы лучше, что фельдшер говорит, давали бы лекарства. Разве этих баб урезонишь! Им хоть кол на голове теши… они все свое! — серчал Никишка.
Грунька укоризненно глядела на него.
Он подмечал в себе неожиданную неприязнь к своей умной и любящей подруге, — она, как гиря на ногах, вниз тянет. «Туда же, к бабке! Поучи такую, повези в город!» — мысленно язвил Никишка, хотя кому-кому, как не ему, было знать, что именно Грунька постоянно возражает против знахарок, таскает больного мальца к фельдшеру Дмитрию Петровичу… Однако Никишка никогда всерьез не думал бросать ее. Напротив, он представлял себе свое будущее так: вот он уедет в город, может, в Москву, — эх и далеко до нее! — потянет за собой Груньку, — без нее тоскливо, — будет сам учиться и ее учить… А страшновато о Москве думать, — как песчинка затеряешься там. Андреичу хорошо: он ученый человек… Впрочем, именно на него и рассчитывал Никишка, крепко надеялся: братан поможет обосноваться, устроиться…
Никишка давно уж написал братану в Москву, запросил его, как поступить в школу, где учат на летчиков, а попутно просил купить ему ручные часы…
Долгожданный ответ наконец пришел. Андреич коротко сообщал, что для поступления в летную школу нужна не только техническая подготовка, знание мотора, — это у него, братана Никифора, бесспорно есть, но и общеобразовательная, — этого-то как раз и нет. Андреич советовал за зиму подналечь на грамоту, на чтение, на учебу. Часы он обещал прислать недели через две.
— Часы… это ладно, — вертя в пальцах письмо, раздумчиво произнес Никишка. — А вот с кем подучишься? Как же добиться обладания рукотворной железной птицей с мотором вместо сердца? Вот летом шли они целой стайкой, строго гудели в высоком небе — шли к недалекой вражеской границе, готовые защищать родную землю. Провожая их глазами, Никишка вспомнил тогда далекий успеньев день, день подавления кулацкого мятежа: спокойно едет одинокий красноармеец с винтовкой за плечами по затихшей улице. Что будет, если такой взлетит? Не затихнут ли буйные ветры в вышине, уступая дорогу? Дух захватывает!.. Увидав самолеты, пуще прежнего загорелся Никишка…
— Нет! — не раз стискивал он зубы, — от Красной Армии меня оторвали — от этого не оторвете! Своего добьюсь!
Вот так же было и сейчас. И Никишка не заметил, как смял в комок московское письмо…
«Да-а… — шагая с почты домой, размышлял он, — зима эта будет последняя здесь. Весной — в Москву. А ежели не весной, то… на выставку пошлют, — все равно не вернусь. Годик-другой шофером поезжу, наймусь куда-нибудь… подучусь… братан поможет, а там — полетим…»
Никишке казалось, что он принимает окончательное решение. Груне с Петрунькой в этих мечтах отводилось скромное место. Он возьмет их с собою, на харчи он всегда заработает, а там видно будет. Пусть Грунька сидит пока, нянчится с мальцом, растит его.
— Там поглядим, как дальше, — прошептал он…
В декабре, когда в далекой Москве отгремели пронесшиеся от моря и до моря величавые слова новой конституции, Никишка услышал в клубе МТС радиопередачу из столицы. Чей-то дружеский голос призывал молодежь великой страны дать ей полтораста тысяч летчиков.
— Полтораста тысяч… ого! — загорелись Никишкины глаза. — Вот когда и мне в стае соколов место найдется…
7