Чтение онлайн

Мария не поднималась с колен, и глаза ее были прикованы к ковру. Затем в тишине гостиной раздался ее дрожащий, скорбный голос:

— Ты прав, все кончено! Ты мне больше не веришь, и, раз так, все кончено!.. Тебе лучше уйти… Никто мне не поверит. Для меня все кончено, во всем мире у меня больше никого нет… Завтра я уеду отсюда… Мне нужно только собраться… И я уеду…

Сердце Карлоса не могло вынести сего горестного зрелища. Она лежала на полу, в темном плаще, такая одинокая, словно несчастная сирота, выброшенная в безжалостный мир… И его гордость, фамильная честь, ужасные сомнения — все было сметено ураганом жалости. Он забыл обо всем — он видел лишь ее красоту, ее страдания, ее возлюбленную душу. Щедрое безрассудство доброты облагородило его страсть. И, склонясь к ней, он прошептал, раскрывая ей объятия:

— Мария, ты согласна стать моей женой?

Она подняла голову и взглянула на него затуманенным взором, не понимая. Но Карлос ждал, раскрыв объятия, чтобы вновь заключить в них ее, свою возлюбленную, теперь уже — навеки… Она поднялась, путаясь в плаще, и упала ему на грудь, покрывая его поцелуями, смеясь и плача, как безумная:

— Стать твоей женой? О Карлос! И всегда, всегда быть с тобой? О любовь моя, любовь моя! Заботиться о тебе, обожать тебя, быть навеки только твоей! И бедная Роза с нами… Нет, нет, ты не женись на мне, я тебя не стою! Ты просто люби меня! Мы уедем далеко-далеко, ты, я и Роза, и ты будешь нашим другом, ведь у нас нет никого на свете, кроме тебя! О боже, боже!

Она мертвенно побледнела и лишилась чувств; голова ее запрокинулась, и длинные волосы, распустившись, коснулись пола и засверкали на свету осенним золотом.

Мария Эдуарда и Карлос, который на сей раз остался ночевать в своем домике в Оливаесе, заканчивали завтрак. Домингос подал кофе и, перед тем как уйти, положил перед Карлосом коробку папирос и номер «Фигаро». Оба окна были открыты. Ни один лист не шевелился в густом воздухе хмурого утра, еще более омрачаемого тягучим звоном колоколов, замиравшим далеко в полях. На скамье под деревом мисс Сара лениво шила что-то; рядом на траве играла Роза. Карлос, вышедший к завтраку одетым по-домашнему, как и положено супругу, — в шелковой рубашке и фланелевой куртке — пододвинул свой стул к Марии, взял ее за руку и сказал, ласково играя ее кольцами:

— Скажи мне, дорогая… Ты решила уже, когда мы едем?

Перед сном Мария Эдуарда, даря Карлосу первые поцелуи невесты, высказала исполненное нежности пожелание не отменять поездки в Италию; они поселятся в романтическом гнездышке среди цветов Isola Bela, но теперь уже не для того, чтоб укрыть от людских взоров свое тревожное греховное счастье, а чтобы вкусить спокойного законного блаженства. И Карлос после всех сомнений и мук, терзавших его с того дня, когда он впервые встретил Марию на Атерро, тоже мечтал о долгожданных минутах душевного покоя, о любви без мучений и тревог:

— По мне, так хоть завтра. Я жажду покоя. И полного безделья!.. Ну а ты, скажи, когда ты хочешь ехать?

Мария ничего не ответила; лишь глаза ее улыбнулись признательно и влюбленно. Потом, не отнимая руки, которую Карлос продолжал нежно поглаживать, она обернулась к окну и позвала Розу.

— Подожди, мама, я сейчас! Дай мне каких-нибудь крошек… У меня воробьи еще голодные…

— Нет, поди сюда.

Когда девочка появилась в дверях — раскрасневшаяся, в белом платьице с розой, одной из последних летних роз, за поясом, — Мария подозвала ее, и она подошла и стала перед ними, прислонившись к их коленям. Поправив дочери ленту в волосах, Мария серьезно и не скрывая волнения спросила, будет ли Роза довольна, если Карлос переедет к ним навсегда и станет жить с ними здесь, в «Берлоге»… Глаза девочки широко раскрылись от удивления и радости:

— Как? И он всегда-всегда будет здесь, даже ночью, до самого утра?.. И привезет сюда свои чемоданы и все свои вещи?..

Оба чуть слышно ответили «да».

Тогда Роза запрыгала, захлопала в ладоши и, сияя от счастья, пожелала, чтобы Карлос сейчас же, сию минуту отправился за чемоданами и другими вещами…

— Послушай, — строго сказала ей Мария, удерживая ее возле себя, — и ты согласна, чтобы он был твоим папой и всегда был с нами, а мы бы его слушались и очень любили?

Роза обратила к матери проникновенное и вдруг повзрослевшее личико:

— Но я не могу любить его больше, чем теперь!..

Оба растроганно ее поцеловали, глаза их увлажнились. И Мария Эдуарда потянулась к Карлосу над головой дочери и впервые при ней поцеловала его в лоб. Роза изумленно посмотрела на своего друга, потом на мать. И, видимо, все поняла: соскользнула с колен матери, прижалась к Карлосу и спросила смиренно и ласково:

— Ты хочешь, чтобы я звала тебя папой, тебя одного?

— Одного меня, — ответил он, заключая ее в объятия.

Согласие Розы было получено, и девочка, громко хлопнув дверью, убежала в сад кормить булочками воробьев.

Карлос встал и, сжав голову Марии в своих ладонях, долго и пристально глядел ей в глаза, будто хотел заглянуть в душу, потом восхищенно произнес:

— Ты — совершенство.

Она мягко высвободилась, смущенная и даже слегка подавленная таким обожанием.

— Послушай… Мне еще много-много нужно тебе рассказать, к несчастью… Пойдем в нашу беседку. Тебя ведь не ждут дела? А если и ждут, все равно сегодня ты мой… Я хочу быть с тобой. Возьми свои папиросы.

Спускаясь по ступенькам в сад, Карлос посмотрел на серое небо и ощутил его обволакивающую нежность… И жизнь предстала ему восхитительной; он ощутил в ней глубокую и печальную поэзию, тоже окутанную легким туманом, где нет ни блеска, ни шума и где двум сердцам, отрешенным от несозвучного им мира, так хорошо предаться вдвоем вечному очарованию благостного сумрака и тишины.

— Будет дождь, дядюшка Андре, — сказал Карлос, проходя мимо старого садовника, подрезавшего ветки самшита.

Дядюшка Андре, встрепенувшись, стащил с головы шляпу. Ох как надо бы хоть малость водицы после такой суши! Земелька-то пересохла, пить хочет! Все ли здоровы? Сеньора? Барышня?

— Все здоровы, дядюшка Андре, спасибо.

И, желая видеть всех вокруг себя счастливыми, как он сам и эта иссохшая земля, которая вот-вот насладится влагой, Карлос положил на ладонь старика золотой, а тот оторопел, не смея зажать в кулаке ослепительно сверкающую монету.

Мария принесла в беседку сандаловую шкатулку с папиросами. Поставила ее на диван, усадила туда же Карлоса, заботливо подложив ему подушки, зажгла ему папиросу. Затем уселась у его ног на ковер, смиренно, словно на исповеди.

— Хорошо тебе так? Может, велеть Домингосу принести тебе коньяку и воды?.. Нет? Тогда слушай, я хочу рассказать тебе все…

Она хотела рассказать ему всю свою жизнь. Поначалу она даже собиралась описать ее в бесконечно длинном письме, как это бывает в романах. Но предпочла проговорить все утро, устроившись на ковре у его ног.

— Тебе хорошо, милый?

Растроганный Карлос ждал. Он знал, что любимые им губы произнесут признания, которые ранят его сердце и будут тяжки для его гордости. Но ее история сделает для него обладание этой женщиной более полным: он узнает ее прошлое и вся ее жизнь откроется ему до конца. Да и в глубине души Карлос испытывал жадное любопытство к тому, что должно было ранить и унизить его.

— Да, начинай… Потом мы забудем обо всем навсегда. А сейчас говори, рассказывай… Так где же ты родилась?