Чтение онлайн

– Послушайте, - рассеянно пробормотал он, - вы все как-то забываете, что никто ведь не хочет войны! Никто!

– Вы в этом уверены?
– спросил Штудлер.

– Разве что несколько стариков, - согласился Антуан.

– Да, несколько опасных стариков, упивающихся красивыми героическими фразами, - продолжал Штудлер, - и отлично знающих, что в случае войны они, сидя в тылу, смогут упиваться ими без малейшего риска...

– Опасность, - вставил Жак с осторожностью, которую хорошо заметил Антуан, - заключается в том, что почти всюду в Европе командные посты заняты такими вот стариками...

Руа со смехом взглянул на Штудлера:

– Вы, Халиф, - ведь вы, не боитесь новых идей, - могли бы подать этакую профилактическую идейку: в случае мобилизации призывается в первую очередь самый старший возраст. Всех стариков - на передовую!

– Что ж, это было бы не так глупо!
– пробормотал Штудлер.

Наступило молчание и длилось, пока Леон подавал кофе.

– А ведь есть одно средство, единственное, почти верное средство избежать каких-бы то ни было войн, - мрачно заявил Штудлер.
– Средство радикальное и вполне осуществимое в Европе.

– Какое же?

– Требовать народного референдума!

Один лишь Жак кивком головы одобрил это предложение.

Штудлер, ободренный, продолжал:

– Разве это не нелепо, разве это не бессмысленно, - что у нас, при демократическом строе и всеобщем избирательном праве, право объявления войны принадлежит правительствам?.. Жуслен сказал: "Никто не хочет войны". Так вот, ни одно правительство ни в одной стране не должно было бы иметь право решать вопрос о войне или даже о том, чтобы принять навязываемую ему войну, если на то нет ясно выраженной воли большинства граждан! Когда идет речь о жизни и смерти народов, обращаться к народному волеизъявлению по меньшей мере законно. А должно бы быть даже обязательно.

Когда он начинал говорить с воодушевлением, ноздри его крючковатого носа раздувались, скулы покрывались пятнами, а белки больших, как у лошади, глаз слегка наливались кровью.

– В этом нет ничего неосуществимого, - продолжал он.
– Достаточно было бы каждому народу заставить своих правителей прибавить три строчки в конституции: "Приказ о мобилизации может быть издан, война может быть объявлена лишь после плебисцита и при условии, если за это выскажется семьдесят пять процентов населения". Поразмыслите над этим. Это единственное и почти безошибочное средство законодательным путем помешать возникновению новых войн... В мирное время, - мы это наблюдаем во Франции, - иногда еще можно сколотить большинство, которое выберет в правительство какого-нибудь задиристого политика, всегда находятся любители играть с огнем. Но накануне мобилизации такому человеку, - если бы он вынужден был запрашивать волю тех, кто поставил его у власти, - пришлось бы убедиться, что никто не согласен предоставить ему право объявлять войну.

Руа ничего не говорил и только посмеивался.

Антуан встал и дотронулся до его плеча:

– Дайте-ка мне спичку, милый Манюэль... Ну, а вы что на этот счет скажете? И что сказала бы ваша газета?

Руа поднял на Антуана свой уверенный взгляд примерного ученика; он продолжал посмеиваться 6 вызывающим видом.

– Манюэль, - объяснил Антуан, повернувшись к брату, - прилежный читатель "Аксьон франсез".

– Я тоже читаю ее каждый день, - заявил Жак, внимательно оглядывая молодого врача, который, со своей стороны, в упор смотрел на него.
– Там сотрудничает целая бригада неплохих диалектиков, которые довольно часто строят просто непогрешимые рассуждения. К сожалению, по крайней мере, на мой взгляд, - они почти всегда строят их на неверных посылках.

– Вы полагаете?
– протянул Руа.

Он не переставал улыбаться самоуверенно и заносчиво. Казалось, он не намерен был снисходить до обсуждения с профанами тех вещей, которые были дороги ему. Он походил на ребенка, желающего сохранить свой секрет. Тем не менее в глазах его порою пробегал какой-то дерзкий огонек. И, словно суждение Жака заставило его против воли покончить со своей сдержанностью, он сделал шаг по направлению к Антуану и резко бросил:

– Ну, а я, патрон, должен вам признаться, что мне надоела франко-германская проблема! Вот уже сорок лет, как мы тащим за собой это ядро, - и наши отцы, и мы сами. Довольно! Если для того, чтобы с этим разделаться, нужно воевать, - что ж, будем воевать! Раз уж все равно иначе нельзя - зачем ждать? Зачем оттягивать неизбежное?

– Все-таки лучше будем оттягивать, - улыбаясь, сказал Антуан.
– Война, которая бесконечно оттягивается, очень похожа на мир!

– А я предпочел бы покончить с этим раз и навсегда. Ибо, во всяком случае, одно можно сказать с уверенностью: после войны - победим ли мы, что весьма вероятно, или даже в случае нашего поражения - вопрос будет окончательно разрешен в ту или иную сторону. И не останется больше никакой франко-германской проблемы!.. Не говоря уже о том, - прибавил он, и лицо его приняло серьезное выражение, - какую пользу принесет нам кровопускание при нынешнем положении вещей. Сорок лет мирного прозябания в гнилом болоте не могут поднять моральное состояние страны! Если духовное оздоровление Франции можно купить лишь ценою войны, то среди нас, слава богу, найдутся такие, кто, не торгуясь, пожертвует своей шкурой!

В тоне, которым он произнес эти слова, не было и следа бахвальства. Искренность Руа была очевидна. Это почувствовали все присутствующие. Перед ними был человек убежденный, готовый отдать жизнь за то, что казалось ему истиной.

Антуан слушал его стоя, с папиросой в зубах и сощурив глаза. Не отвечая, он окинул юношу серьезным и сердечным, немного меланхоличным взглядом: смелость ему всегда нравилась. Затем уставился на горящий кончик своей папиросы.

Жуслен подошел к Штудлеру. Указательным пальцем с желтым, изъеденным кислотами ногтем он несколько раз ткнул Халифа в грудь.

– Вот видите, всегда приходится возвращаться к классификации Минковского{608}: синтоны и шизоиды, - те, которые принимают жизнь, как она есть, и те, которые ее отвергают...

Руа весело расхохотался:

– Так, значит, я синтон?

– Да, а Халиф - шизоид. Вы никогда не изменитесь - ни тот, ни другой.

Антуан повернулся к Жаку и с улыбкой посмотрел на часы:

– Ты не торопишься, шизоид?.. Зайдем-ка на минутку в мою лачугу...

– Я очень люблю маленького Руа, - сказал он, открывая дверь своего кабинета и пропуская брата вперед.
– Это здоровая и благородная натура... Он такой прямодушный... Хотя, правду сказать, ограниченный, - прибавил он, заметив, что Жак неодобрительно молчит.
– Ну, садись. Хочешь папиросу?.. Я уверен, он тебя немного рассердил? Надо его знать и понимать. У него темперамент спортсмена. Он любит утверждать. Он всегда радостно и даже как-то лихо принимает реальность, факты. Он не позволяет себе предаваться разрушительному анализу, хотя весьма способен критически мыслить, - по крайней мере, когда дело касается работы. Но он инстинктивно отвергает парализующее сомнение. Может быть, он и прав... С его точки зрения, жизнь не должна сводиться к интеллектуальным дискуссиям. Он никогда не говорит: "Что надо думать?" Он говорит: "Что надо делать? Как надо действовать?" Я отлично вижу его недостатки, но это по большей части ошибки молодости. Это пройдет. Ты заметил, какой у него голос? Иногда он ломается, точно у подростка; тогда он нарочно понижает его, чтобы говорить басом, как взрослые...

Жак сел. Он слушал, не высказывая одобрения.

– Мне больше нравятся двое других, - признался он.
– Твой Жуслен особенно мне симпатичен.

– Ах, - смеясь, сказал Антуан, - этот тип вечно живет какими-то сказками. У него темперамент изобретателя. Он провел всю жизнь в мечтаниях о том, что лежит на грани возможного и невозможного, в полуреальном мире, где с таким умом, как у него, иногда удается делать открытия. И он их делал, чудак этакий. Даже иногда значительные. Я расскажу тебе подробно, когда у нас будет время... Руа очень забавно говорит о нем: "Жуслен только и видит, что трехногих телят. В тот день, когда он согласится посмотреть на нормального теленка, ему покажется, что перед ним чудо, и он станет всюду кричать: "Знаете, а ведь, оказывается, существуют и четырехногие телята!" Антуан во весь рост вытянулся на диване и скрестил руки на затылке.
– Как видишь, я подобрал себе довольно удачную бригаду... Все трое очень разные, но замечательно дополняют друг друга... Ты был уже раньше знаком с Халифом? Он оказывает мне огромные услуги. Это человек совершенно исключительной трудоспособности. И притом необычайно одарен, скотина. Я сказал бы даже, что одаренность - его самая характерная черта. В этом и сила его, и вместе с тем ограниченность. Он схватывает все без каких-либо усилий. И каждое новое приобретение тотчас же занимает свое место у него в мозгу, место на заранее приготовленной полочке, так что в его башке никогда не бывает беспорядка. Но я всегда ощущал в нем что-то чуждое, что-то неопределимое... Вероятно, это идет от его расовой принадлежности... Не знаю, как это назвать... Его идеи словно не целиком исходят от него, словно не составляют с ним одного целого. Это крайне любопытно. Он пользуется своим мозгом не как принадлежащим ему органом, а скорее как инструментом... взятым откуда-то извне или от кого-то полученным...

Продолжая говорить, он посмотрел на часы и лениво спустил ноги с дивана.

"А ведь он читал газеты, - думал про себя Жак.
– Неужели ему непонятна вся серьезность положения? Или он говорит все это, чтобы избежать откровенного разговора?"

– Ты сейчас куда?
– спросил Антуан, вставая.
– Хочешь, я тебя подвезу на машине?.. Мне-то нужно в министерство... на Кэ-д'Орсе.

– Вот как?
– сказал заинтересовавшийся Жак, даже не скрывая удивления.

– Мне надо повидаться с Рюмелем, - с готовностью объяснил Антуан.
– О, не для разговора о политике... Каждые два дня я делаю ему впрыскивание. Обычно он приезжает сюда, но сегодня от него позвонили, что он перегружен работой и не сможет уйти из своего кабинета.