Чтение онлайн

Через триумфальную арку короля Моя к собору приближалась процессия в честь празднования дня какого-то из святых. Абдо пришел в восторг и побежал туда. Он донимал меня вопросами, пока я не разглядела, что шествие проходит в честь святой Клэр – ясновидящей и покровительницы тех, кто ищет правду.

Я посчитала это добрым знаком.

Тем не менее искать Зяблика было все равно что пытаться найти иголку в стоге сена размером с город. По его маске и кожаному фартуку я сделала вывод, что он чумной доктор: обычно я видела, как он сидит в комнате больного или ловит крыс в переулке. Во время видения мое сознание не могло оторваться от итьясаари, за которым я следила, поэтому определить, в чьих комнатах он находился, было трудно.

Расспросы тоже дались бы мне нелегко. Я не говорила по-нинийски из-за одной особенности своего образования. Моя мачеха Анна-Мария происходила из печально известной семьи, когда-то жившей в местности Бельджиосо и изгнанной из Ниниса за многочисленные преступления. О моей матери-драконе никто не знал, и отец желал сохранить эту тайну. Услышь об этом кто-нибудь из подлых родственников его второй жены, они бы точно стали его шантажировать. Поэтому мои преподаватели обучали меня самсамийскому и порфирийскому – и все. Не знаю, чего именно опасался отец – возможно, он думал, что какая-нибудь хитроумная тетушка из Бельджиосо заморочит мне голову, если я буду говорить на ее языке. Но все поколение моей мачехи выросло в нашей стране и говорило на гореддийском как на родном. В общем, какими бы ни были мотивы отца, нинийского я не знала. Я не так сильно любила иностранные языки, чтобы заниматься им самостоятельно.

Оставалось надеяться, что способность Абдо видеть огонь сознания скомпенсирует мою языковую неграмотность – возможно, ему удастся разглядеть Зяблика в толпе на площади или в каком-нибудь переулке. Мы решили поскорее выйти из парадной части города в рабочий квартал, где у пивоварен стояли бочки, от которых шел пар с запахом хмеля, столяры сметали опилки в кучки, ослы ревели, дубильщики соскребали шерсть с коровьих шкур, а мясники смывали кровь с полов скотобоен, сгоняя ее в сточные канавы плоскими швабрами. Ни Абдо, ни я не заметили никаких признаков присутствия Зяблика.

Мне удалось – с помощью рисунков и жестов – отыскать ближайшую больницу, но она оказалась учреждением для богатых горожан. Когда я спросила медсестру-монахиню, немного изъяснявшуюся на гореддийском, о чумных домах, она с возмущенным видом ответила: «В городе их нет».

Лишь на третье утро во время очередной прогулки Абдо схватил меня за руку и указал на темную щель между двумя деревянно-кирпичными домами, от которой разило упадком и разложением.

«Я заметил какую-то вспышку, очень слабенькую. Между этими зданиями. Теперь она исчезла, но нам нужно пойти за ней», – сказал он, посмотрев на меня глазами, блестящими от радостного волнения – почти такого же сильного, как в то мгновение, когда он в первый раз увидел собор. Я просунула голову во тьму и увидела лестницу, которая, извиваясь, уходила вниз и терялась в тени. Держась за руки, мы спустились по скользким ступенькам и, миновав сырой водоотвод, вышли на улицу, скрытую за другими улицами – мрачное обиталище нищих.

Она была узкой, немощеной и очень темной. Конечно, горожане сливали содержимое ночных горшков прямо на дорогу по всему городу – это было частью обыденной жизни в Южных землях, – но здесь улицы никто не убирал. Все отходы, прилипнув друг к другу, валялись в сточной канаве, проходившей по середине дороги. Я засомневалась, правильно ли поступила, приведя сюда Абдо, но, судя по его виду, он ни капли не испугался. Он пошел впереди меня, осторожно огибая лужи и кучки лохмотьев. Кучки тут же приходили в движение и в безмолвной мольбе тянули к нему скрюченные руки ладонями вверх.

Абдо полез под рубашку – он носил кошелек на шее, привязав к нему веревочку. «Здесь можно расплатиться гореддийскими монетами? – спросил он. – У меня больше ничего нет».

– Наверняка можно, – ответила я, торопливо шагая за ним. Жадные руки хватались за мои юбки. Доставать деньги – пусть даже гореддийские медяки – в таком месте было небезопасно. Я не стала мешать ему, когда он протянул кому-то горсть монет, но потом провела его мимо бедняков. – Ты видишь где-нибудь огонь сознания?

Абдо снова зашагал вперед, выгнув шею и прищурившись. Наконец он вскрикнул: «Да, вижу! – и указал на покосившуюся деревянную хибару. – Сквозь это здание».

– Он внутри? – спросила я, не веря своим ушам. Я и не представляла, что этот свет, который я не могла разглядеть, горел так ярко.

Абдо пожал плечами:

«Скорее, движется позади».

Мы обогнули постройку с восточной стороны, и Абдо сказал: «Нет, не сюда. Он идет на запад». Я побежала за ним по переулку, захламленному и вонявшему прокисшим луком; сначала он вел на запад, но вскоре свернул на юг.

«Не туда, – произнес Абдо. – Я вижу его свет сквозь стены, но не понимаю, по какой дороге он идет. Это как лабиринт. Мы не в том проходе».

Несколько тупиков спустя мы свернули на грязную улочку, которая была шире предыдущих, и увидели вдали человека в длинном кожаном фартуке и широкополой шляпе, удалявшегося от нас. Абдо взволнованно схватил меня за руку и указал на него: «Это он!» Мы побежали вперед, разбрызгивая содержимое сточной канавы и поскальзываясь на грязи. Мы оказались на самом краю города. Здесь сельская местность уже начинала вступать в свои права: мы увернулись от свиньи, которая брела по дороге, и обогнули стайку жалобно пищащих цыплят. Передо мной прошел мул, нагруженный хворостом. Он на пару секунд загородил мне обзор, но я успела протиснуться мимо него, чтобы заметить, как объект нашей слежки спускается по лестнице и ныряет в подвал полуразвалившейся церкви.

Ну, разумеется. Никто не станет выделять больничные койки зараженным чумой.

Я добежала до облезлой двери как раз в тот момент, когда веревку от щеколды снова просунули в отверстие. Я схватилась за нее, но ничего этим не добилась и только поранила руку узелком.

«Я вижу сияние прямо за дверью», – сказал Абдо, рисуя невидимый контур на грубо отесанной двери.

Я постучалась, но дверь не открывали. Нагнувшись, я заглянула внутрь сквозь отверстие в щеколде и увидела тускло освещенный склеп. Между массивными могильными плитами, под которыми покоились священнослужители, и объемными колоннами, поддерживавшими потолок, виднелись соломенные тюфяки. На каждом из них лежали несчастные с распухшей шеей, отекшими глазами и омертвевшими пальцами, сжатыми в кулаки. Монахини – судя по их желтым одеяниям, это были сестры святой Лулы – осторожно обходили умирающих, подавая им воду или слезы мака [2] .

Только сейчас я услышала стоны и ощутила трупный запах.

В этот момент Зяблик рывком открыл дверь, и я едва не упала. Жуткое лицо с клювом уставилось на меня большими стеклянными глазами – на нем была чумная маска из мешковины с линзами, вставленными в специальные прорези, и длинным кожаным клювом, набитым лекарственными травами, которые защищали доктора от болезнетворных запахов. На кожаном фартуке и перчатках виднелись пятна, а его глаза за стеклянными линзами были на удивление голубыми – и добрыми. До меня донеслось несколько приглушенных слов, сказанных на нинийском.

– В-вы говорите на гореддийском? – спросила я.

– Обязательно просить вас уйти на двух языках? – спросил он, с видимым усилием переходя на другой язык. Его голос по-прежнему глушили кожаная маска и настоящий клюв, скрытый под ней. – Неужели вам недостает вони, мерзости и здравого смысла, чтобы понять, что лучше держаться отсюда подальше?

– Мне нужно с вами поговорить, – сказала я и выставила ногу вперед, потому что он явно собирался снова закрыть дверь. – Не прямо сейчас, разумеется. Но, возможно, вы найдете для меня немного времени, когда закончите с делами?