Чтение онлайн

Данные таблицы ясно показывают, что склонность к миграции более выражена у молодых людей (до 30 лет) со средним и высшим образованием и предпринимательскими наклонностями. В некоторых группах желающие уехать составляют около 3/4, а те, кто не думает об отъезде – оставшуюся четверть респондентов. Так, среди людей старшего возраста те, кто не думает об отъезде, составляют большинство, что понятно. Но интересно отметить, что по сравнению с серединой 90-х гг. тех, кто думает об отъезде за границу (серьезно или немного), в конце 90-х стало больше во всех возрастных группах, включая и людей среднего и пожилого возраста (41 и более лет). Этот факт нужно увязать с буднями сербского общества в конце 90-х, когда происходило долгосрочное падение уровня жизни вплоть до нищенского существования. Об этом свидетельствуют данные об оценке респондентами настоящего и будущего уровня их жизни в 1994 и 1999 гг.

Студенты подписывают петицию в поддержку Свободного Университета

Если такие оценки респондентов в основе своей реальны, то можно сделать следующий вывод: для граждан Сербии, живших из года в год все хуже и хуже, в 1999 г. по сравнению с 1994 г. нормальны более пессимистичные оценки будущего уровня жизни. Принимая это во внимание, становится понятно, почему в качестве одной из самых важных причин раздумий об отъезде за границу респонденты называют уверенность в том, что «в этой стране долго нельзя будет достичь желаемого уровня жизни» (так думали 34% респондентов в 1994 г. и 45% в 1999 г.). Среди других причин респонденты назвали следующие:

– за границей легче достичь желаемого уровня жизни (29% в 1994 г. и 17% в 1999 г.);

– за границей заработная плата соответствует выполняемой работе (14% в 1994 и 1999 гг.);

– за границей можно создать условия для надежного будущего детей (10% в 1994 г. и 12% в 1999 г.).

Источник: Анкеты Института социологических исследований философского факультета в Белграде, 1994 и 1999 гг.

Уверенность в том, что «за границей можно получить знания, необходимые для квалифицированной работы по своей специальности», респонденты высказывали реже (3% в 1994 г. и 7% в 1999 г.). Это значит, что работа по специальности и потребность в профессиональном развитии, являющиеся в развитых странах важными причинами для мобильности и миграции лучших кадров, «утечки мозгов» из менее развитых в более развитые страны, в Сербии 90-х гг. не являлись важным мотивом для миграции рабочей силы. По данным анкеты, из общего числа эмигрировавших в 90-е гг. респондентов половину составляли те, кто был трудоустроен в Сербии. Тогда логично предположить, что именно отсутствие перспективы «светлого будущего» в Сербии, которая в общественном плане разрушалась в течение десятилетия, стало важной причиной и для реальных миграций, и для массового потенциального «миграционного» обращения к загранице, особенно среди молодежи. Медленный выход из состояния общественной разрухи (выраженной в основательном разрушении институтов всех сфер общественной жизни), замедленное, несмотря на политическую смену режима в 2000 г., выздоровление экономики Сербии и включение ее в современные эволюционные течения, замедленное реальное установление законов и основанных на них норм общественных действий – вот причины неуверенности людей в том, что в этой стране в обозримом будущем можно будет жить нормально, как в других современных обществах. Из-за таких мрачных для Сербии перспектив невозможно ожидать прекращения тенденции к массовой миграции из страны, а тем более возвращения в Сербию тех, кто из нее уехал в 90-х. Таким образом, если миграции из Сербии в 60–70-е гг. имели ряд благоприятных краткосрочных и долгосрочных эффектов для общества и экономики страны, то массовые миграции преимущественно работоспособного населения в 90-е гг. будут иметь серьезные неблагоприятные долгосрочные последствия для общего развития Сербии.

Bol?i?, Silvano (1995): «Izmenjena sfera rada» // Dru?tvene promene i svakodnevni ?ivot: Srbija po?etkom devedesetih / S. Bol?i?. Beograd: Institut za sociolo?ka istra?ivanja Filozofskog fakulteta, 79-108.

Laky, Terez (2000): Labor Market Report, 2000, National Center for Labor Research and Methodology, Budapest.

Morokvasic and Rudolf (ред.) (1996): Migrants: Les nouvelles mobilit?s en Europe. Paris: L’ Harmattan.

Mundende and Chongo (1989): The Brain Drain and Developing Countries // The Impact of International Migrations on Developing Countries / R. Appleyard. Paris: OECD.

Ra?evi?, Mirjana (ред.) (1995): Razvitak stanovni?tva Srbije 1950–1991. Beograd: Centar za demografska istra?ivanja IDN.

Перевод Дарьи Костюченко

Сфера неформальной экономики – одна из основных, где зарождался процесс распада командной экономики и деконструкции главного институционального механизма европейских социалистических обществ. Резкое разрастание этой сферы, необычная активность носителей экономической деятельности в неформальной экономике, а также разнообразные виды мимикрии теневых бизнесменов в институциональном вакууме и экономическом кризисе в период крупных перемен неминуемо привлекли внимание как специалистов, так и широкой общественности. Сербия в этом отношении не представляет исключения. С учетом некоторых специфических исторических обстоятельств, а именно социалистического экономического наследия, слабо развитого третичного сектора, войны в непосредственном окружении, экономических санкций ООН, продолжительной агонии протосоциалистической системы, а также опустошительных налетов Североатлантического альянса, можно было бы сказать, что Сербия представляет собой особый случай дуализации постсоциалистической экономики. В изучении теневой экономики, помимо объема, структуры и форм проявления, важное значение имеет динамический размер и возможность редукции этого феномена. Автор настоящей статьи пытается дополнить уже опубликованные исследования данными из экономической социологии. Результаты этих исследований (см., например, Mrk?i?, 1994; Bol?i?, 1995; Krsti? i dr., 1998; Cveji?, 2000) в тексте статьи будут представлены суммарно в целях обобщения проблемы неформальной экономики в Сербии в условиях постсоциалистических изменений.

Теневая экономика – феномен не новый ни в эмпирическом, ни в научном отношении. Начиная с экономического кризиса 70-х гг. прошлого века это явление зафиксировано во всех типах экономических систем, на всех уровнях экономического развития и во всех крупных мировых культурах. Тем самым и результаты специальных исследований, экономические, социологические и антропологические, кумулируются и глубже проникают в структуру проблемы. Этим же определяется и попытка представить неформальную экономику в Сербии в конце ХХ века. Что касается теории, то между жестким ортодоксальным экономическим подходом, достигшим апогея в дефиниции Международного бюро труда (ILO), рассматривающего теневую деятельность как исключительную и связывающего такого рода деятельность с урбанистической средой, низким уровнем образования, чрезмерной эксплуатацией рабочей силы и нерегулируемым рынком в неразвитых экономиках, и противоположной точкой зрения, согласно которой неформальная экономическая деятельность является моделью существования в условиях нехватки рабочих мест, народный ответ на жесткую «меркантилистскую» политику в Латинской Америке (E. de Soto) путем проникновения действительных рыночных сил в экономику, скованную государственной регуляцией (А. Portes, 1994:427), возник «срединный подход», относящийся к теневой экономике дифференцированно. Согласно этому подходу, к неформальной экономике относятся все доходные виды деятельности, не регулируемые государством, в обществе, где подобные виды деятельности регулируются (Castells and Portes, 1989:12). Необходимо отличать неформальную экономику от нелегальной, недекларируемой и незарегистрированной экономической деятельности. Но поскольку эти формы могут пересекаться, следует выделить отличительные признаки нелегальной экономики. Нелегальная экономика включает в себя производство и оборот товаров и услуг, запрещенных законом. Уточненное определение неформальной экономики подразумевает все виды экономической деятельности, избегающие затрат и не защищенные законом и административными правилами, регулирующими отношения собственности, торговые права, трудовые соглашения, кредитование и систему социального страхования (Feige, 1990, Portes, 1994:428). Но если попытаться дать краткое и более емкое определение неформальной экономики, то мы неминуемо столкнемся с трудностями как из-за скрытости теневой экономической деятельности, так и из-за огромного ее разнообразия, связанного со специфическими особенностями конъюнктуры. То же самое касается и методов измерения размеров неформальной экономики (Mrk?i?, 1994:23–27; Krsti? i dr., 1998:15–19). В силу этого небесполезно было бы рассмотреть последствия, мотивы и цели ухода в теневую экономику. И хотя в некоторых случаях последствия теневой экономики могут оказаться позитивными (снижение уровня бедности, поддержание пульса экономики, дерегуляция рынка, даже сигментированный экономический рост), все же чем интенсивнее неформальная экономика, тем больше негативные последствия превалируют над позитивными (экономический спад, стихийность и ненадежность в осуществлении трудовой деятельности и найма; Krsti? i dr., 1998:1).

Основные мотивы ухода в область теневого рынка следующие:

1) отсутствие/недостаточность легального рынка (например, неэффективность в условиях командной экономики, оскудение при экономическом кризисе);

2) слишком крупные затраты и риски, связанные с деятельностью на легальном рынке (высокая ставка налогообложения, коррупция, нерегулируемый имущественный статус, неэффективное администрирование);

3) небольшие затраты/риски, связанные с деятельностью на неформальном рынке (неэффективная политика штрафов, слабо развитый социально-культурный капитал).

Возможны и комбинации этих трех мотивов.

С учетом целей различаются три типа неформальной экономики:

– прожиточная неформальная экономика, при которой отдельный человек или хозяйство производят основные продукты питания или предлагают свои услуги на рынке;

– неформальная экономика зависимой эксплуатации, характеризующаяся неофициальным наймом сотрудников в условиях повышенной менеджерской флексибильности и при уменьшенных затратах на оплату труда;

– неофициальная экономика роста, в которой доминирует организованная аккумуляция капитала со стороны мелких фирм, базирующихся на солидаристских отношениях, повышенной флексибильности и уменьшенных затратах (Portes, Castells and Benton, 1989). В реальных обстоятельствах три этих типа не могут возникнуть одновременно. Кроме того, некоторые черты первого типа, изначально соотносимые с бедными обществами, сейчас можно распознать и в развитых обществах, что во многом объясняется влиянием постматериалистической системы ценностей. В процессе социализации в более богатой и надежной среде ориентированность на самообеспечение и самоподдержку рассматривается как позитивная черта идентичности (?tulhofer, 2000:130).

Введение культурных элементов в трактовку экономической деятельности – один из важнейших вкладов социологии в исследования этой проблемы (Di Maggio, 1994). Этот подход описывает два основных течения сегодняшней экономической социологии: одно концентрируется вокруг общественных институций, а второе фокусируется на концепции зависимости от предшествующего пути развития (path dependence) (Stark, 1992) или на понятии включенности экономики в общество (embedded-ness) (Granovetter, 1985) [249] . В этом смысле теневая экономика, как и в целом постсоциалистическая институциональная трансформация (см. Eyal, Szelenyi and Townsley, 1998:15–16), считается зависимой от развития институционального окружения в данной экономике и определяется укорененностью теневых предпринимателей в их специфичном социальном окружении. Систематизация влияния культурных элементов на социальную (а тем самым и на экономическую) деятельность позволила выделить понятия социального, культурного и социокультурного капитала. В исследовании А. Штулхофера (A. ?tulhofer), посвященном хорватскому опыту «транзиции», социокультурному капиталу (СКК) отведено центральное место. Согласно этому автору, социокультурный аспект, приведенный в действие механизмом социокультурного капитала, играет роль катализатора общественных перемен (?tulhofer, 2000:87). Слабым сторонам аспектов социокультурного капитала приписывается (отдельно взятое или в комбинации с элементами макроэкономической политики) решающее влияние на разрастание неформального сектора, коррупции и криминала (там же: 86, 109). СКК – интерперсональная реальность доверия, взаимодействия и ограниченной солидарности, следовательно, и их дефицита, то есть совокупность доминантных норм, ценностей и доверия в рамках определенной общественной группы, которые передаются через социализацию. Аналитический подход, объединяющий понятия зависимости от предшествующего пути развития и включенности экономики в общество, утверждает значимость упомянутых неформальных институций (доверие, взаимодействие и ограниченная солидарность). Они служат не только структурным ограничением экономической деятельности, но и моральной сферой, где берут начало (или блокируются) общественные перемены, и участвуют в создании формальных институций. Формальные институции (законодательные, исполнительные, образовательные, политические, экономические) оказывают обратное воздействие на институции неформальные. Неформальные институции поддерживаются социализацией и инерцией, то есть обладают исторической преемственностью. Их устойчивость проявляется в периоды изменения идеологических систем, а основывается на перцепции функциональности, то есть на той мере, в которой они обеспечивают успешность интеракции. Эта инструментальность неформальных институций не может иметь в качестве исхода экономическую оптимальность (там же: 58, 81–82).

Три основные неформальные институции имеют следующее значение:

1) доверие – вероятность того, что одна сторона в процессе интеракции припишет другой стороне кооперативное поведение (Hwang and Burgers, 1997:67);

2) взаимодействие в переплетении общественных интеракций с точки зрения временной перспективы обеспечивает продолжительность кооперативных отношений, налагая обязательства на носителей интеракции;

3) ограниченная солидарность базируется на основополагающей норме общения и подразумевает готовность одной из сторон отказаться от части собственной выгоды в пользу других участников интеракции (там же: 84).