Чтение онлайн

– валютные спекуляции (отсутствие легального валютного рынка);

– нелегальный наем, преимущественно в частном секторе;

– нарушение различных правил (о стандартах качества, установленных ценах, антимонопольной деятельности и т. п.).

Занятые в сфере теневой экономики заняты следующего рода деятельностью:

– ввоз и перепродажа товара без разрешения и в обход таможенных пошлин;

Сербские деньги времен гиперинфляции

– перепродажа валюты;

– денежные ссуды;

– неофициальный труд (в строительстве, ремесле, сельском хозяйстве, образовании, уходе за детьми и стариками, услуги домработниц и т. п.);

– незарегистрированная сдача жилой и коммерческой площади;

– оборот недвижимости без регистрации смены владельца и т. д.

Что касается объема неформальной экономики, то для сравнения стоит привести Западную Европу, где в начале 1970-х гг. доля теневого бизнеса в ВВП составляла 5%, а в 1990-е гг. – в среднем от 7% до 16% (от 5% в Ирландии, Австрии и Голландии до 20% в Греции и Италии). Данные по странам бывшего соцлагеря приведены в таблице 1.

Данные по Хорватии показывают рост доли неформальной экономики в ВВП до 1994 г. и тенденцию спада в 1995 г. В 1990 г. средний показатель равняется 17,8–25,9% от зарегистрированного ВВП, в 1991 г. – 19,4-28,0%, в 1992 г. – 21,7-38,2%, в 1993 г. – 29,7-38,2%, в 1994 г. – 28,6-37,4% и в 1995 г. – 22,7-32,6% (там же: 14). Наконец, в Югославии в 1990-е гг. объем теневой экономики оценивался разными методами. Оценка посредством анализа предложения на рынке труда дает возможность стандартизованного сопоставления за несколько лет и отображает нижнюю границу объема теневого бизнеса (там же: 15–17). Согласно этим данным, доля неформальной экономики в СРЮ в 1991 г. составила 31,6% по отношению к зарегистрированному общественному продукту, в 1992 г. эта цифра была 41,7%, в 1993 г. – 54,4%, в 1994 г. – 44,7%, в 1995 г. – 40,8% и в 1997 г. – 34,5%. На основании опроса, проведенного в 2000 г., был сделан вывод, что в Сербии приблизительно 1,2 млн. человек заняты в сфере теневой экономики (Krsti? i Stojanovi?, 2001:fn.27), а это более 1/3 трудоспособного населения (приблизительно то же количество, что и в 1997 г.).

* ППС – паритет покупательной способности

Источник: EBRD, Transition report 1997, по Krsti? i dr. (1998:12).

Относительно структуры деятельности в югославской неформальной экономике результаты анкетирования 1997 г. свидетельствуют, что 79% тех, кто дал положительные ответы о наличии дополнительного заработка, ищут его путем самонайма, 10% – через фирмы или кооперативы, 8% – через неформального работодателя. У 40% работающих в теневой сфере низкий ежемесячный доход, а на неформальном рынке средний суточный доход на 46% больше, чем на формальном рынке. Такой размер прибыли обусловлен неуплатой налогов, однако эту сумму работодатель и сотрудник делят не пополам, а в соотношении 54% и 46%. Самые высокие проценты вышедших на неформальный рынок труда представлены в следующих группах: среди самонаемных работников 100%, среди безработных 38,8%, среди работающих 31,9% (они составляют 52,1% задействованных на рынке труда), среди работников сельского хозяйства 23,9%, среди пенсионеров 17,3% и среди остальных с личными доходами 20,4%. Схожее распределение мы получим и по среднему ежемесячному доходу от теневой экономики: среди упомянутых групп самый высокий доход зафиксирован у самонаемных работников (2913 югославских динаров), далее у безработных (1471 динар), у работающих (1019 динаров), у пенсионеров (914 динаров) и у работников сельского хозяйства (875 динаров). В качестве мотива ухода в теневую сферу во всех группах доминирует насущная потребность, за исключением владельцев/совладельцев фирм, которые в 61% случаев трудятся в неформальной экономике ради более высокого жизненного стандарта. Еще стоит упомянуть, что среди видов деятельности в теневой экономике лидирует торговля (28,3%), затем идет сельское хозяйство (21,7%), ремесло (18,8%), финансовые услуги (7,2%) и строительство (6,9%), при этом процент занятых в неформальном сельском хозяйстве в пять раз превосходит формальное, а в торговле и ремесле чуть более чем в два раза. Распределение же ежемесячного дохода практически обратное: в строительстве эта сумма составила 1537 динаров, в области финансовых услуг – 1501 динар, в торговле – 1454 динара, в ремесле – 1207 динаров и в сельском хозяйстве – 858 динаров.

Эти данные приводят к нескольким выводам. Прежде всего относительно «переходных экономик». Хотя таблица не предоставляет информацию о ряде вариантов, которые считаются существенными при объяснении феномена неформальной экономики, из общих соображений можно заключить, что ее объем не связан напрямую с уровнем экономического развития, выраженного посредством ВВП. Во-вторых, в странах, где показателем успеха их институционального развития является статус кандидата в члены Европейского союза, объем теневой экономики меньше, чем в прочих, и с тенденцией к дальнейшему спаду. Исключения, как Латвия, с одной стороны, и Узбекистан – с другой, вероятно, объясняются наличием неких специфичных конъюнктурных элементов, однако здесь мы не будем останавливаться на этом подробно. Важнее отметить, что подобными элементами можно объяснить рост югославской теневой экономики. Одним из них являются войны, в результате которых распалась СФРЮ, что отображено в сходстве тенденций неформальной экономики в Хорватии и СР Югославии. Другие элементы могли бы объяснить объем неформального сектора в Югославии. Часть причин исключительно крупной доли теневой экономики в период 1992–1995 гг., помимо упомянутых общественных и экономических перемен, характерных для всех стран постсоциализма, заключается в экономических санкциях, введенных ООН против тогдашней югославской власти и повлиявших на профилирование стратегии экономического существования предприятий и отдельных граждан в Югославии. Однако ни одному исследованию до сих пор не удалось до конца отделить эффект экономической блокады от результата хищнического образа действий тогдашней экономической и политической элиты, поэтому и идентификация тогдашней неформальной экономики в Югославии как хищнической или прожиточной остается под вопросом. Результаты же исследований 1997–2000 гг. показывают, что на тот период в Югославии преобладала вторая модель.

Попытка проследить связь между основными аспектами СКК и неформальной экономической деятельностью основана на данных исследования «Стратегии существования хозяйств в Сербии», проведенного летом 2000 г. в белградской неправительственной организации Центр по изучению альтернатив. Это исследование рисует ситуацию с теневой экономикой в Сербии сходно с данными предыдущих работ в этой области (Krsti? i dr., 1998; Krsti? i Stojanovi?, 2001). Однако в используемый инструментарий не была включена теория о СКК, поэтому для данного анализа я попытаюсь выстроить ее снова. Из нескольких вопросов, являющихся мерилом ценностной ориентации опрошенных, я отобрал по одному самому существенному в качестве параметра основных аспектов СКК. Все варианты сведены к принципу дихотомии для повышения эффективности анализа. Распространение ценностной базы, необходимой для сохранения доверия, выражено в степени обеспокоенности респондентов присутствием безнравственности и обмана в обществе – выказавшие наибольшую обеспокоенность рассматривались как носители доверия в обществе, те же, кого не слишком это беспокоит или не беспокоит совсем, составили противоположную группу. В качестве показателя ценностной предпосылки для установления реципроции брался вопрос о наиболее желательном способе регулирования пенсионных фондов: за их отсутствие высказались те, кто считал, что человек должен сам заботиться о средствах к существованию после завершения трудовой деятельности, в то время как мнение об обязательном наличии какой-либо упорядоченной системы пенсионного обеспечения рассматривалось как солидарность с принципом реципроции. Наличие ограниченной солидарности трактовалось с точки зрения готовности опрошенных платить налоги – тем, кто считал, что налогов не должно быть, приписывалось отсутствие ограниченной солидарности. 76% респондентов ответили, что им очень мешает наличие безнравственности и обмана. 14% считали, что люди должны искать индивидуальные решения своей пенсионной ситуации. 89% опрошенных заявили, что налоги платить необходимо. Все эти проценты равномерно распределены между занятыми и незанятыми в сфере теневой экономики. Модель логистической регрессии, где три эти варианта и их интеракции были экспланаторными, а зависимым являлся дихотомичный вариант о деятельности в неформальном секторе, не прошла тест на значимость. По этой причине был сконструирован ряд дополнительных моделей, посредством которых мы попытались исследовать связь между ценностными позициями и неформальной экономической деятельностью дифференцированно через преобладающую отрасль экономики, общее материальное положение и возраст респондентов. В результате наметилась более удачная модель, но трактовка все еще весьма затруднена. Прежде всего отрасль неформальной экономики, в которой занят респондент, не оказывает существенного влияния на исследуемые ценностные позиции, так что можно предположить, что в каждой отрасли есть те, кто уклоняется от формальных институций вследствие неприятия основополагающих норм общества, и те, кто приемлет эти ценности, но не имеет выбора относительно экономического существования. Возраст в структуре модели присутствует как самостоятельный фактор, но за исключением некоторых интеракций с перечисленными ценностями. Таким образом, дифференциация ценностных ориентаций по возрастному признаку практически не увенчалась успехом, удалось только констатировать факт (более или менее тривиальный), что возраст имеет важное значение для объяснения способов экономической деятельности. Определенное дифференцирование ценностных склонностей достигнуто на основании категорий материального положения [252] . Модель была слаба в плане прогноза (60% случаев распределено верно), особенно шансов ухода в теневую экономику (всего 15%), однако наше внимание привлек один самостоятельный эффект и один эффект интеракции, прошедшие тест значимости, а именно позиция обеспокоенности относительно распространения безнравственности и обмана и интеракция этой позиции и материального положения. Оценки статистики Вальда для этих двух эффектов 5,65 и 5,17, а оценки коэффициента В – 0,48 и 0,17 соответственно. Среди респондентов с наихудшим материальным положением более склонны к неформальной экономике те, кто показал низкий уровень доверия. Среди респондентов с низким, средним и относительно высоким материальным стандартом равное количество доверяющих и не доверяющих занято в теневых сферах, в то время как у респондентов с самым высоким материальным уровнем наблюдалась ситуация, обратная группе худшего уровня: в данном случае уход в теневую экономику зачастую вызван отторжением безнравственности и обмана в обществе.

Чем объяснить столь неконсистентную структуру? Вероятно, тем, что проблема сложна и что связь между общественным положением, ценностными позициями и экономической деятельностью трудно выразить четкой образцовой моделью. Поэтому я воспользуюсь простым описанием группы, которая в подобной ситуации представляется типичной. Эта группа в образце насчитывает всего 20 респондентов, или 1,5%, но является хорошей матрицей для описания динамики форм неформальной экономической деятельности, отступающей от стандарта: неблагополучная экономическая ситуация – слабый СКК – деятельность в неформальной экономике. Каков социокультурный профиль респондентов с высоким материальным положением, занятых в теневой сфере и выражающих озабоченность относительно безнравственности и обмана в обществе? Эту группу характеризует индивидуализированная деятельность в третичном секторе, связанная с основной работой и практически квалифицируемая как основная работа. Помимо обеспокоенности распространением безнравственности и обмана, эта группа солидаризуется и с остальными позициями, представляющими основу развития СКК, а также ориентирована на горизонтальную институционализацию. 70% опрошенных из этой группы уже имеют высшее образование или получают его, у 25% – среднее образование. В особую подгруппу выделены те, кому удалось сохранить или улучшить свой жизненный уровень в годы большого экономического кризиса. В силу вышесказанного ориентацию данной группы респондентов на теневую экономику при мощном потенциале для развития СКК не стоит рассматривать как двойной стандарт на уровне идентичности и деятельности, а прежде всего как динамически более заметную позицию в продвижении СКК, как уже сформированный ценностный ориентир, которому недостает изменения конъюнктурных параметров для перехода всей экономической деятельности в формальную сферу.

Конструирование достоверной и дающей возможность интерпретации образцовой модели, которая объяснила бы суть неформальной экономики в Сербии, требует отдельного исследования со скрупулезной операционализацией основных вариантов. Но и на основании представленного вторичного анализа можно заключить, что горизонтальная институциональная формализация теневой деятельности, которую пытаются практиковать предприниматели с высоким материальным положением и в то же время высоко развитым чувством социального доверия, эффективнее с точки зрения экономического роста, открытия рынка и увеличения жизненных шансов, нежели прожиточная теневая экономика, преобладающая в группах с низким материальным положением. Между тем напрашиваются несколько выводов и на уровне основного теоретического подхода. Как нам представляется, теория СКК нуждается в дополнительной доработке с целью ее применения к динамической и структурной трансформации основных форм экономического и общественного устройства. И хотя несомненна контекстуальная связь между уровнем развития СКК и наличием неформальной и нелегальной экономики, требуются дополнительные элементы для объяснения динамики этой связи. Речь идет не только о том, что основные аспекты СКК неравномерно распределяются среди всех членов общества или общественных групп/сообществ, но и о том, что различные группы своей деятельностью в обществе по-разному влияют на консолидирование неформальных институций. Тем самым принятие поведения и воспроизводство ценностей, охватываемых понятием СКК, будут зависеть от институциональной «готовности» той или иной группы, а также от ее структурной позиции, то есть обладания различными формами капитала.

Социальный капитал, выраженный в интенсивности социальных связей, в этом смысле имеет особое динамическое значение. Поэтому формы деятельности общественной элиты оказывают большее воздействие на профилирование формальных и теневых институций, чем партикуляризированная деятельность представителей более низких слоев общества. Из этого следует, что в ситуации конкуренции двух или нескольких различных форм неформальной институционализации превосходство одной из них зачастую связано с возможностью концентрации в рамках одной общественной группы, отмеченной культурными или политическими «маркерами», или с возможностью основания общественного движения на базе определенной формы коллективной идентичности, как это было на примере демократического движения в Сербии во второй половине 1990-х гг. (Cveji?, 1999). Перспектива преобладающего институционального механизма зависит, как уже было сказано, от того, будет ли он развиваться по горизонтали или по вертикали. Наконец, каналы дистрибуции доминантных механизмов институциональной социализации являются интегральной частью доминантной формы общественного устройства и имеют особое значение в процессе развития формальных и неформальных институций.

С началом исполнения сменившейся властью в Югославии в 2000 г. требований международных организаций и постепенным наведением порядка в экономике и государстве можно предположить, что трансформация теневой экономики будет зависеть от того, в каком направлении и как быстро пойдет развитие экономики. Хотя «пожизненные ренты», как правило, сопровождают системы со слаборазвитой институциональной системой, вряд ли этому виду неформальной экономики в Сербии вновь удастся достичь уровня парасистемы. Между тем в условиях прогрессирующего обеднения и безработицы, с одной стороны, и ориентации правительства на приватизацию и поддержку малого и среднего бизнеса – с другой велики шансы, что часть предпринимателей устремится в теневой сектор, дабы избежать налоговых и других обложений. Модель теневой экономики, практикуемая в Средней Италии, могла бы стать вполне приемлемой для наиболее бедствующих и трудоемких отраслей (например, для сельского хозяйства, текстильной и кожевенной промышленности), а также в регионах, где особенно остра проблема безработицы (Крагуевац и др.). Наконец, с учетом экономической структуры Сербии и масштабов обеднения, а также инертности смешения коллективистских, эгалитаристских, традиционалистских и патерналистских ценностей, особенно на нижней ступени общественной иерархии, следует ожидать, что прожиточная неформальная экономика с большим числом относительно изолированных предпринимателей окажется самой живучей. Ее интенсивность и динамический потенциал тесно связаны с деятельностью формальной экономики, но для борьбы с ней необходим общий экономический рост, а также эффективное функционирование формальных институций и, что не менее важно, развитие СКК. В этом отношении именно выстраивание новых экономических и государственных институций и упор на транспарентность, эффективность и беспристрастность их работы должны стать ключевыми для осуществления на практике трех основных аспектов СКК – доверия, взаимности и ограниченной солидарности. Как показало исследование, приверженность этим неформально-институциональным механизмам на ценностно-нормативном уровне уже распространена. Принимая во внимание полупериферийную зависимость пути реформ югославского общества и экономики от импульсов, которые поступают из центральных международных институций, наслаиваясь на еще свежие воспоминания о многолетней глубокой конфронтации с ними, следует осознавать, что развитие и структурная дифференциация СКК будут гиперчувствительны к предпринимаемым шагам зарубежных институций, пропущенным сквозь призму их амбивалентного имиджа в югославском общественном мнении.

Bol?i?, S. (1995): «Izmenjena sfera rada» // Bol?i?, S., (ur.): Dru?tvene promene I svakodnevni ?ivot: Srbija po?etkom 90-ih, Beograd: ISI FF.

Castells, M. and A. Portes (1989): «World underneath: The Origins, Dynamics and Effects of the Informal Economy» // A. Portes, M. Castells and L.A. Benton (eds): The Informal Economy. Studies in Advanced and Less Developed Countries, Baltimore and London: The Johns Hopkins University Press.

Cveji?, S. (1999): «General Character of the Protest and Prospects for Democratization in Serbia» // Lazi?, M. et l: Belgrade in Protest: Winter of Discontent, Budapest: CEU Press.