Чтение онлайн

Сергей Нильсович погрузился в новое задание. Любовь к милой незнакомке, которая волновала сердце нашего героя еще два дня назад, почти улетучилась. Майор был настолько обескуражен появлением в голове посторонних мыслей, что собственные внутренние монологи временно потеряли власть над его вниманием. Но вскоре…. Вскоре он сделал одно открытие, которое его чрезвычайно смутило, и о котором он пока не решался доложить кому-либо из коллег, так как не знал в какие слова облечь зародившееся предчувствие. Дело в том, что он стал воспринимать тексты Автора иначе, чем ранее. Стал узнавать ситуацию, в которой тот находился. И чем дольше прислушивался к звучанию чужого и до оторопи чуждого голоса, тем явственнее различал в этом звучании свои чувства! Неумолимо и неуловимо воля далекого Автора, бормочущего и напевающего все эти странные тексты, склонялась к действию, которому майор не переставал удивляться и в своём душевном укладе – безнадежно навязчивой и глупой мании длить всё, что напоминает о невозможном, но возможном свидании с Ней. Этот раскачивающий нутро ритм, будто тебя болтает в ванной игрушечным прибоем – его майор тоже узнавал, и невероятную рассеянность в паузах между мыслями, будто на весь день заколдован спетой с вечера колыбельной…

«Вот смотри, – говорил себе Сергей. – Вот эти его «семенки, да семенки» или «ешь ещё, ешь ещё, ешь…» – это же твои собственные поэмы ненормальные. Только что за тобой их никто не записывает, а так – один в один! Помнишь, очередь на маршрутку пропускал, чтобы Её дождаться? Стоял, и как Винни-Пух пыхтел: «Придёт, придёт, она придёт, и днем и ночью буду ждать, и в дождь, и в морось, и в туман – она придет, ты потерпи».

Сходство было очевидно. Более того, он обнаружил, как позабытая им влюбленность вернулась и захватила его с новой силой. Сергей даже поймал себя на мысли, что не прочь собрать и выпустить сборник, посвященный своим лирическим переживаниям, пусть бы и в одном экземпляре. Он мог не хуже, а даже интереснее и лучше…. Вот сегодня, например, утром все цепанули сообщение – «Грядет с шестого этажа! Сломали лифт – и молодцы, пусть ножки разомнет, ланета», все цепанули и бросились отсекать населенные пункты, ограниченные пятиэтажным строительством. Принялись поздравлять друг друга с серьезным продвижением. Кто-то там полез разбирать этимологию слова «ланета», а он один ходил вдоль окон и пробовал сочинить строчку, которая могла бы посоперничать со строчкой Автора. У него получалось так: «Из рукава лежит рука, дешевое пальто, и на коленях пальцы голубеют – под сенью вечера в забрызганном окне…» Вскоре его от этого занятия оторвали – руководство требовало к полудню скорректировать психологический портрет с учетом новой информации.

«Новой! А где ж её взять-то?» В девяти последних сообщениях ничего нового майор не обнаружил. Спорить, однако, было бесполезно, и он стал выдумывать. В отчет смог добавить одно предложение: «…возможно эротоман, сластолюбивый и развращенный человек, который ставит получаемое им удовольствие выше интересов окружающих». Прочитал и сморщился – домыслы и пустой формализм. Совсем не того надо искать, кто описан в бумаге. Он знал кого. Чувствовал, но описать не мог. Да и не хотел.

Объявили, что можно пойти посмотреть настроенный разведчиками экран со спутниковыми съемками местности. Распечатав «скорректированный» портрет, Амзейен спустился в холл.

6.

– Проходите-проходите, Лакша Матвеевич, я вас жду! – вскрикнул Зиновий.

Историк двинулся от дверей по длинной, не меньше десяти метров, ковровой дорожке, а директор школы встал из-за стола и направился к нему. Где-то посередине они встретились. Рукопожатие: глаза блестят, смотрит снизу вверх, с интересом, даже с некоторым восторгом.

– У меня будет предупреждение? – бесцеремонно спросил Лакша. – Я исчерпал лимит?

– Нет, не исчерпали, – по-прежнему любезно ответил Зиновий и указал на диваны. – Не исчерпали. Но у меня длинный разговор, Лакша Матвеевич, так что если у вас есть планы на ближайший час, полтора, то по правилам вы можете….

– Из школы надо выйти не позже девяти – вот все мои планы.

– На поезд?

Лакша кивнул.

На поезде из педсостава никто не ездил. Получив работу, все меняли местожительство таким образом, чтобы жить на вылете – километрах в двадцати-тридцати, а ему ехать сто семьдесят. Час на пригородном челноке. Вставать в шесть для многих просто неприемлемо.

– Я… э-эм – м…, – директор замекал. – Я хочу сообщить вам одну новость, которая мне кажется, обязательно вас заинтересует, – выдавил он, наконец, и достал успокоительную трубочку. – Я сказал «вас», имея в виду, не только вас, Лакша Матвеевич, но и всех, кто разделяет ваши убеждения, ваших единомышленников, – повторил он и засвистел, всасывая испарения эфирных масел.

– Усачей? – конкретизировал Лакша.

– Вы, наверное, предпочитаете называться «общиной», или «слушающими». Одним словом – «да». Вчера меня утвердили председателем жюри присяжных в Детском суде, вот, – выдохнул Зиновий. – На вашем процессе, – выдохнул он еще раз. – То есть, на процессе по делу воспитанников вашей общины. Пятидесятый процесс! И вы сами понимаете, что это такое будет.

– Пятидесятый процесс, – устало отозвался Лакша. – Вот что это будет.

– Пятидесятый! – повторил тот, ставя слишком много ударений.

Лакша Матвеевич замолчал. Конечно, он знал, что сорок девять оправдательных приговоров – обычная практика этих извращенцев. Лицемеры! Вытащили из Евангелия строчку «до семидежды семи», зафиксировали как юридический принцип и под этим соусом вернули смертную казнь и членовредительство. Стерилизуют, сшивают веки, удаляют голосовые связки, разлучают матерей с детьми – и не придерешься, чуть что, вопят: «Мы много лет прощали, много лет терпели!» А на деле ровно три года получается от первого процесса до приговора, и отстоять своё право – никакой возможности…

– Детей заберут? – всё же заговорил он.

– И не сомневайтесь.

– А когда он уже?.. – Лакша вынужден был встать и пройтись до кухонного уголка, голос его задрожал, как у женщины. – Скоро? – спросил он издалека, заряжая себе кофе и одновременно доставая из блока салфетки. – Вроде вчера только этот закончился.

– И, видите – сразу новый состав набрали. До следующего заседания всего две недели. И это будет безжалостное уничтожение. Разгром. Я, надо вам сказать, жесточайший отбор прошел, чего только не изображал из себя, как клоун. Думал, меня просто в жюри запишут, одним «из», а тут, видите, какое развитие! Я и мечтать не мог.

Лакша оглянулся на пузанчика, который вскочил и нервно подпрыгивал у диванов.

– Мечтали? А зачем вам?

Обычно он не ждал ответа на подобный вопрос, но сейчас ему захотелось понять Зиновия. Директору было восемьдесят пять и, несмотря на бодрый вид, он каждый год уверял комиссию, что ждет, не дождется второй пенсии. Дома у него была прекрасная двухъярусная оранжерея, в подвале которой он устроил соляную пещеру с кристаллами и с чем-то там еще, то ли с рыбками, то ли с птичками. Зачем ему в присяжные?

– Это долгий разговор, – ответил директор и, подойдя ближе, потянул Лакшу за пиджак обратно к диванам. Такая у него была кокетливая привычка – подойдет к учителю, или к ученику, и молча, улыбчиво тянет посекретничать в уголок. Появилась, говорят, после операции – директор и дамой успел побыть, два сезона. Сам Лакша его в женском образе не видел, только читал об этом в презентации школы. Временная смена пола считалась актуальной процедурой, и даже рекомендуемой – один полигендерный сезон медики настойчиво навязывали всем пожилым пациентам, через двадцать лет Лакше еще предстояло писать официальный отказ.

– Вы садитесь, – кивнул он Зиновию в сторону диванов. – Я рядом постою. Вам кофе зарядить?

– Лучше полоскание, троечку нажмите, – тот взглянув на часы. – Как раз пора.

Кухня выставила на поднос чашечку горького эспрессо и сдвоенный стакан для Зиновия – из одного пить, в другой сплевывать. Лакша перенес напитки на журнальный столик.

– Видите ли, друг мой, Лакша Матвеевич, – стал объяснять директор, прерываясь на полоскание. – Ужасно хочется сенсации. Я ведь парадоксалист, вы знаете. (вжи-вжи, вжи-вжи – буль) - Для меня этот процесс просто находка. Я ведь на вашей стороне, дружок, да-да. На стороне всех противников «гармонизации». Удивлены? (вжи-вжи, вжи-вжи – буль) – А откуда у меня в школе – экспериментальная история? Откуда ремесленные кружки? Сейчас торжествуют коннектинг и сплит-пластика, а у нас ни одного факультатива, заметили? Вот я сбегу на пенсию, и клянусь, на следующий день комиссия поменяет здесь профиль. Просто у меня статус, и они терпят.