Чтение онлайн

Впрочем, он и после первой их вылазки в амфитеатр посмеивался над ним. Хотя Вильдэрин сам на себя это навлёк, не стоило так хвастать, что лицедеи сразу вспомнили его, хотя до этого видели единожды.

Когда он с Мори впервые пришёл к амфитеатру, чтобы смотреть на представление, которое вот-вот должно было начаться, одна из артисток — высокая кучерявая женщина средних лет — указала на Вильдэрина другим лицедеям.

— О, смотрите, тот черноглазик пожаловал!

Произнесла она это на сайхратском, так что Мори ничего бы не понял, не вздумай Вильдэрин, довольный, что его узнали, перевести для приятеля эту фразу. С тех пор друг нет-нет да подтрунивал над ним, называя черноглазиком, ещё и Чисире с Ореном рассказал. Вильдэрин в ответ возмущался, а точнее, разыгрывал возмущение. Так-то всем было ясно, что он не в обиде и вообще всё это просто-напросто весело.

Сайхратским артистам, должно быть, его тёмно-карие глаза и правда казались чёрными, ведь у большинства из них радужки были красивого янтарно-коричневатого цвета, словно влажный песок, которого в Сайхратхе было много, если верить письменным описаниям, составленным разными путешественниками. Волосы у них были вьющиеся и тёмные, но не чёрные, скорее кофейного оттенка, а кожа золотистая, как мёд. Одевались они на иллиринский манер: наверное, чтобы не выделяться среди местных жителей. Впрочем, когда творилось театральное действо, то по облику богов и героев можно было понять, что сайхратское облачение не так уж сильно разнится с иллиринским. Та же любовь к тонким ярким тканям, украшениям и открытым рукам, разве что у женщин более широкие платья и, в отличие от иллиринских, часто многослойные, а у мужчин штаны так сильно расширяются книзу, что издалека их можно принять за юбки.

В тот вечер, впервые увидев представление, Вильдэрин не стал сдерживаться и, когда зрелище окончилось, вместе с Мори подошёл к лицедеям на опушку миртовой рощи, где стояли их навесы из кожи и грубого вощёного льна. Сами артисты уже разместились под ними для еды и сна, но Вильдэрин всё равно надеялся поделиться с ними своими восторгами. Быстро понял, что его знаний сайхратского не хватает, чтобы выразить всё то, что он хотел бы выразить.

На помощь пришёл рыжеватый мужчина с острой бородкой — переводчик, которого лицедеи наняли здесь, в Иллирине, на всякий случай. Он и передал артистам, что Вильдэрин был впечатлён настолько, что забыл о реальности, о времени, даже о том, кто он такой, и как будто сам стал одновременно и участником, и наблюдателем в этой гуще божественных событий. И хотя не все слова были ему знакомы, он всё равно понял, о чём говорили боги, герои и демоны.

— Так приходи снова, Черноглазик, — выслушав переводчика, обратился к Вильдэрину приятный сухощавый мужчина с полностью седыми волосами.

И Вильдэрин с воодушевлением и благодарностью принял это приглашение и явился снова, невзирая даже на то, что на представление пришлось в прямом смысле бежать, чтобы успеть добраться туда после занятия со своей весьма способной, но капризной ученицей. Обратно же он вернулся сильно за полночь. Отчасти ещё и потому, что опять не смог просто так уйти сразу после зрелища, не выразив своего восхищения и не показав те эпизоды, которые его особенно впечатлили. Лицедеев насмешили его ужимки, и они переглянулись между собой, а затем вдруг предложили ему поучаствовать в следующем действе. Вильдэрин сначала не поверил своим ушам, а потом издал какой-то совершенно неприличный и дикий крик радости, чем снова вызвал у лицедеев смех.

Переводчик — его звали Манадир — чуть позже признался, что так сразу и подумал, что Вильдэрина позовут участвовать в представлении.

— Они всегда стараются звать к себе на время кого-то из жителей тех мест, где останавливаются. Это чтобы местные боги к ним благоволили. Главное, чтобы этот житель сам хотел присоединиться и чтобы не был совсем уж бездарным, иначе это оскорбит Унхурру. И вот, ты им подошёл. Похоже, они как-то сразу догадались, что подойдёшь, раз дали тебе имя.

— Имя?

— Имя, прозвище… неважно... Сайхратские артисты не пользуются именами, данными при рождении. Они получают новые имена… прозвища. Часто забавные, даже похожие на что-то детское. Белогривка, — он указал на седовласого мужчину, затем кивнул на худенькую смешливую девушку с острыми зубками. — Тушканчик. А это, — взмах руки в сторону высокой кудрявой женщины, которая первая узнала Вильдэрина, — Вьюнок. Ну а ты теперь, похоже, Черноглазик. Если произносить по-сайхратски, то для нашего уха эти прозвища звучат не так уж и странно, но их смысл, конечно, от этого не меняется.

— Но почему так? Почему они не используют настоящие имена?

— В обычной жизни используют. Но в своём ремесле, своём служении, они вроде как считаются совсем другими людьми… Но я не могу объяснить это толком, я и сам не очень-то понимаю. Я ведь просто наёмный переводчик.

— Ладно, — пожал плечами Вильдэрин. — Черноглазик вроде неплохо звучит. Даже на иллиринском…

По-сайхратски же, на его взгляд, это звучало и вовсе великолепно. Текерайнен.

— Они тебе потом ещё и заплатят чего-нибудь, — подмигнул Манадир. — Как только зрителей станет больше. А их обычно становится больше уже через месяц. Как только слухи пойдут по окрестностям. Сами артисты всё равно не могут пользоваться деньгами и подношениями от людей, вот и жертвуют их либо в храмы нашим богам, либо своему Унхурру, либо отдают местным вроде тебя, кого допустили в своё священнодействие.

На оплату Вильдэрин даже не рассчитывал, для него поучаствовать в представлении и побыть кем-то другим, пусть даже недолго, само по себе было наградой. Он и танцевать так любил в том числе и поэтому — из-за возможности перевоплотиться то в бога, то в демона или злодея, то в возлюбленного… Но в танцах это всё-таки во многом было условно и, помимо выражения лица, обозначалось с помощью жестов, определённых движений и символических рисунков на теле. Здесь же всё выглядело таким настоящим, ведь эти артисты даже говорили, как в жизни!

И тем не менее ему правда заплатили — на следующий же раз после того, как он начал играть и во второй истории. В первой он был бессловесным призраком, сторожащим проход к сокровищам, а во второй превратился в старуху, которая трясущейся рукой указывала путь герою и дребезжащим голосом произносила всего одну фразу: «Эта дорога ведёт к смерти», — после чего сама умирала.

Вчерашней ночью Вильдэрин возвращался домой, окрылённый двумя этими событиями — новой ролью и наградой. Он летел через рощу и бежал по тёмным улицам Лиаса, не обращая внимания на редких прохожих, и огонь факела развевался у него над головой, пока он не погасил его при входе на задний двор, окунув в каменную чашу с песком.

Сильные эмоции и бег утомили Вильдэрина так, что к концу пути он шатался от усталости. И он думал, что эта ночь не может быть счастливее, чем уже есть… но потом проснулся от ласковых прикосновений Иннидиса.

Сердце сначала забилось чаще, а после затрепетало и замерло от пронзившей его радости. Руки скульптора вызвали мурашки на коже, а сразу за этим по телу разлилось чудесное тепло от догадки: «Он в меня влюбился…» Ведь одного только плотского желания, которое Вильдэрин замечал и раньше, было бы недостаточно, чтобы вот так бережно и нежно гладить спящего человека по голове. И в ответ на это открытие ему до безумия захотелось потянуться к Иннидису, и поцеловать его, и обнять, но ни на что такое он не осмелился, он осмелился только пробормотать, как ему приятно. И пожалел, что слишком рано открыл глаза и показал, что проснулся. Лучше бы притворялся спящим ещё несколько долгих минут, чтобы всецело насладиться этими мягкими любовными прикосновениями.

Потом Иннидис, конечно, сделал вид, будто этих касаний вовсе не было или же они ничего не значили и ничего такого он не имел ими в виду. Обычно у него плохо получалось прятать свои горящие желанием взгляды, зато вот это он умел — притворяться, будто ничего не случилось и всё по-прежнему. Так было и после позорной выходки его неразумного прислужника Ви, и после той доверительной беседы, когда выяснилось, что сотворённая им статуя была по-настоящему дорога рабу для утех Вильдэрину.

Вообще-то в тот день, да и до этого тоже, Иннидис не мог не заметить, что его натурщик и сам тянется к нему, ведь, в отличие от обыкновения, тогда Вильдэрин этого и не скрывал, скорее, наоборот. Но Иннидис изображал слепца, а вчера ночью изобразил ещё и простака, сделав вид, будто не распознал смысла его слов. Вильдэрин не понимал почему.