Чтение онлайн

Как ни иронично, а племянница была права. Обычно никто не видел ничего предосудительного в том, чтобы высокородные вельможи приводили с собой одного или нескольких невольников для радостей на приватные пиры. И те сидели в своих тонких бронзовых ошейниках у ног своих хозяев или даже рядом, зачастую участвуя в общих беседах на равных или почти на равных. Но пригласить на пир кого-то из простонародья было совершенно немыслимо! Такого простолюдина вышвырнули бы прочь, либо сами покинули бы празднество, а вельможу, который его пригласил, ещё долго не принимали бы ни в одном хорошем доме. И даже после, будучи прощён, он ещё длительное время ощущал бы на себе последствия собственной дурной славы.

Даже Иннидису, обычно не слишком чётко следовавшему правилам высшего света, никогда не приходило в голову позвать к себе в гости, например, Хатхиши одновременно со своими знатными друзьями или приятелями.

В юности, когда он был так счастлив с Эйнаном и мечтал дать ему свободу, он никогда не задумывался о таких приземлённых вещах, как дальнейшая жизнь с ним в обществе. Казалось, что всё разрешится само собой и наилучшим образом, что все привыкнут и смирятся, стоит только освободить возлюбленного и начать жить с ним и любить открыто.

С тех пор Иннидис, конечно, повзрослел, утратил былую наивность суждений и понял, что в глазах всех они с Эйнаном никогда не стали бы ровней. И либо Иннидис превратился бы в изгоя, либо вынужден был бы вести двойную жизнь: у себя дома они с Эйнаном любили бы друг друга, но в обществе никогда не появлялись бы вместе как равные — только под видом господина и слуги. И как долго они бы это выдержали — неизвестно.

И вот, теперь Ви… Иннидису что, на роду написано влюбляться в своих рабов и прислужников? Что за напасть! Ведь даже если те слова Вильдэрина о якобы не замеченных Иннидисом взглядах были правдой, это только всё усложняло. Кем этот юноша может стать для него? Наложником, которого он будет держать у себя дома и развлекаться с ним, когда есть время и охота, и слугой во все остальные периоды и в глазах всех остальных людей? Иннидис никогда не сможет ни пойти с ним даже на самый маленький и приватный праздник, ни наведаться в гости к друзьям, ни посетить вельможные купальни... И даже отправляясь на прогулку по городу, Ви вынужден будет идти или ехать хотя бы в паре шагов позади Иннидиса.

В таких отношениях парень всегда будет немного унижен, никогда не станет равным своему любовнику и господину. И в чём тогда был смысл его освобождать? Чтобы держать при себе, используя в своё удовольствие? Нет, это же никуда не годится. Ви не должен всегда находиться при ком-то, у него теперь есть собственная жизнь, в которой ему следует исполнять свои желания, а не чужие прихоти. Поэтому лучше бы те его слова были неправдой, сказанной из горечи и злости. Так всем было бы гораздо проще, и в первую очередь самому Иннидису.

***

— Сосредоточься, пожалуйста, — попросил Иннидис сияющего Ви, который сидел на большой отполированной коряге в мастерской, сохранял идеально верную позу, но так широко улыбался, что совершенно вышел из образа умиротворённого полубога. — Я очень рад, что у тебя хорошее настроение, но так мы сегодня никуда не продвинемся. Мы же договорились, что на губах Лиирруна угадывается только тень улыбки, а не сверкает улыбка до ушей.

— Да, господин, конечно, извини, — откликнулся парень, тут же принимая нужный вид.

— Да что с тобой сегодня такое?.. — пробормотал Иннидис.

И хотя вопрос был скорее риторический, Ви на него ответил:

— Просто я сегодня очень счастливый, господин!

Иннидис вопросительно приподнял брови, и парень снова просиял.

— Я почти всю ночь не спал и…

— Странный повод для счастья, — хмыкнул Иннидис, вспомнив, что вчера и правда видел, как парень уже поздно ночью раскачивался на качелях. Он, конечно, и сам бодрствовал, но ему-то не надо было вставать в такую рань, в какую встают слуги. — Хатхиши тебя убила бы, если б знала, что после её стараний ты всё равно не спишь.

— Я же не договорил, — сказал Ви с мягким укором, сглаженным очередной улыбкой. — Я не спал всю ночь, потому что много думал... обо всём.

— Звучит угрожающе.

— Почему это?

— Ну, в оба предыдущих раза, когда ты много думал, то приходил к выводу, что ты якобы ненастоящий. В первый раз из-за того, что тебя обучали как-то не так, второй — из-за родителей…

— Да, я помню. Но сейчас всё иначе. — Он слегка нахмурился и мотнул головой. Несколько прядок выпали из узла волос на затылке, надо будет поправить. — Сейчас всё совсем наоборот. Это сложно объяснить, но… я вообще-то осознал, что я вовсе не для тех, для кого меня предназначали. И хотя, возможно, я и есть ненастоящий, но это совсем не важно. Потому что когда я вернулся, Мори и Чисира были очень рады мне — тому, что со мной всё хорошо. И Орен с Хиденом тоже. И госпожа Аннаиса обрадовалась, что мы с ней снова будем танцевать. И даже Ортонар улыбнулся, когда меня увидел. И ты… ты вообще простил мне ту постыдную выходку и даже не злишься! А до этого Рэме… госпожа Реммиена была просто счастлива, встретив меня живым! Я хочу сказать, что даже если я сам ненастоящий, то мои друзья и все остальные, кто меня здесь окружает, и ты — вы все очень даже настоящие, и ваше отношение ко мне настоящее. И то, что я сам испытываю к вам, я испытываю на самом деле. Поэтому не имеет значения, для чего меня родили и вырастили. Ты тогда правильно сказал: главное, что я уже есть и уже живой. Конечно, так было и раньше, до всего, но раньше я ни о чём подобном не задумывался.

— Я очень рад, что ты это понял, Ви. Правда, — серьёзно сказал Иннидис, так и замерев с куском глины в руках. Затем шлёпнул её к остальному глиняному тесту и ополоснул руки. — И поэтому теперь ты счастлив?

— Да, пожалуй. Я вдруг поймал себя на ощущении, что всё страшное как будто позади. Я понимаю, что это, может быть, вовсе и не так, но всё равно меня не оставляет чувство, будто впереди меня ждёт что-то очень хорошее.

— А до этого что же? Ты ждал плохого?

— Не всё время, конечно. Но поначалу да. Пожалуйста, не говори об этом Хатхиши, но сначала я только злился, что мне не дали умереть. По крайней мере до того дня, когда ты сыграл мне на лире. Я думал, ты меня ударишь, а ты сыграл мне на лире…

— И сыграл ужасно, — усмехнулся Иннидис.

— Да, но это неважно… — он осёкся и, прикрыв рот рукой, издал тихое: — Ой…

Это выглядело и звучало так потешно, что Иннидис рассмеялся.

— Брось, я сам прекрасно знаю, что музыкант из меня никудышный, меня таким не проймёшь.

— И всё-таки извини. Я хотел сказать, что для меня не имело значения, как и что ты играл. Я понимал, что ты делаешь это для меня, и впервые за долгое время ощутил себя живым человеком, а не куском истерзанной плоти.

— Если б я знал, что это так на тебя повлияет, постарался бы играть лучше и дольше…

— Как видишь, мне хватило и этого, — улыбнулся Ви.

Посмотрев на его сияющее лицо, Иннидис понял, что работы над статуей сегодня не выйдет, и отошёл от уже облепленного глиной каркаса. С одной стороны, жаль, ведь у них и без того был перерыв почти в две недели, а с другой, статуя никуда не убежит, главное, не забывать увлажнять глину. Зато до чего же приятно видеть его в таком чудесном настроении.

— Ладно, Ви, — с усмешкой выдохнул Иннидис. — Не знаю, как из тебя, такого счастливого, ваять сейчас умиротворённого полубога. Если только не обращать внимания на лицо.

— Я мигом сосредоточусь, господин! — в очередной раз пообещал юноша.

— Не стоит, не мучайся. Тем более что теперь уже и мне не сосредоточиться. После таких откровений. И как тебе это удаётся?

— Что именно?

— Открыто говорить о своих чувствах другим людям. Кажется, я уже задавал тебе такой вопрос… или только думал задать. Сам не помню.