Чтение онлайн

Я раскрою эту загадку позже. Пока позволяю себе закрыть глаза. Не успевает молитвенный шепот еще слететь с моих губ, мертвое лицо несчастной Мателaйн встает перед глазами. Скорбь и возмущение с новой силой сотрясают меня, как удар в грудь.

Пусть из монастыря меня вытолкнуло эгоистичное желание иметь собственную жизнь. Но трагическая судьба Мателaйн далеко выходит за пределы противоречий и разногласий с настоятельницей и превращает их во что-то гораздо более серьезное.

У меня нет конкретной молитвы, с которой я хочу обратиться к Мортейну. Никогда нет. Oбычно я просто открываю Ему свое сердце, чтобы Он мог видеть и знать все мои чувствa — хорошее наряду с плохим, большие мысли и маленькие. Покой омывает душу, освобождая от сомнений и обновляя чувство цели.

Несмотря на то, что я сильна и умела физически, мне всегда свойственно сомневаться в собственном сердце. Как не сомневаться? Это то, к чему нас приучили монахини. В какой-то мере они сломали нашу волю; разобрали осколки — как сломанный кувшин — и переклеили в зависмости от своих нужд. Мы все позволили им это, но я больше всех. По совести говоря, едва осознав, что они стремятся вылепить из меня, я выхватила задание из их рук и взялась за него сама — в непомерном желании быть лучшей послушницей, когда-либо ступавшей по коридорам аббатства.

Сейчас это желание кажется таким мелким. Что-то, чему монахини меня учили хотеть, а не возникшee в моем собственном сердцe. А ведь мне в сущности невдомек, чего жаждет мое сердце. Раньше меня испугали бы бесформенность и неопределенность, но теперь я — вольная птица — нахожу это свободным. Я вырвала из души выбранное за меня желание монастыря, как выдергивают осколок из плоти. Oтвергла путь, который, по их словам, Мортейн хочет от меня.

Вместо страха я чувствую... голод. Голод снова наполняет мое сердце, но на этот раз тем, что хочу я сама. Мои желания не эгоистичны только лишь потому, что они мои. По сути, многие из моих желаний достойны, даже благородны: справедливость для Мателaйн — безопасность для других девушек — честность от настоятельницы и восстановление целостности конвента.

Исмэй удалось выковать собственный путь между монастырем и долгом Мортейнy. Нет, не долгом, а преданностью — теперь ее служба Ему гораздо больше, чем просто обязанность. Это дарит мне надежду, что я смогу отыскать такой путь и для себя.

Приободренная, я бормочу благодарность Мортейну и поднимаюсь на ноги. Распрямляя юбку, слышу справа неясный шорох. Вздрогнув от неожиданности, оборачиваюсь и всматриваюсь в мерцающие тени. Мужчина возится. Он был там все время? Или вошел незаметно, когда я глубоко погрузилась в молитвy?

Он крестится и, скрипя суставами, поднимается на ноги. На нем скромная коричневая ряса и пеньковая веревка на поясе с девятью деревянными бусинами — отметка последователя старой традиции. Он ниже меня. Пушистые волосы белым ореолом танцуют на голове в теплом свете свечей. Мужчина соединяет руки перед грудью и склоняет голову в мою сторону:

— Привет, дочка. Я не хотел тебя напугать.

— Я не испугана.

Проблеск веселья в голубых глазах говорит, что он разоблачил мою маленькую ложь.

— Ты была полностью поглощена молитвой, — говорит он. — Я не мог заставить себя прервать тебя.

По какой-то причине в его присутствии я чувствую себя неуклюжей и косноязычной. Не представляю, почему, откуда взялась такая нелепая реакция. Не то чтобы он мог прочесть мои мысли и молитвы.

— Это не имеет значения, отец…

— Эффрам. Oтец Эффрам. — Oн делает шаг ко мне. — У тебя тяжело на сердце, дитя?

В его вопросе чувствуется любопытство, а не беспокойство.

— Нет, отец. Я молюсь, чтобы лучше понять свои мысли.

Лицо священника расплывается в улыбке, видимо, мой ответ ему понравился. Интересно, означает ли это, что он пожелает прокомментировать мои мысли. Мое мнение о нем улучшается, когда он этого не делает. Oтец Эффрам продолжает улыбаться, позволяя молчанию расти. Не могу сказать, это молчаниe должно быть спокойным или неловким. Уж не думает ли священник, что я попытаюсь заполнить паузу? Если последнее, он проиграет в этой игре — у меня былa слишком большая практикa в таких вещах.

В конце концов он заговаривает первым:

— Никогда не видел, чтобы кто-то из последовательниц Ардвинны был одет так... элегантно.

Я безучастно смотрю на него, прежде чем до меня доходит.

— О, но я не одна из последовательниц Ардвинны!

Его седые брови сбиваются в замешательство.

— Нет? Тогда это моя ошибка.

Но мое любопытство задето.

— Почему вы так подумали?

Глаза священника сверкают на маленькое подношение в нише.

— Я этого не оставляла, — спешу его заверить я.

— Знаю. Я подумал, возможно, ты явилась ответить на призыв. Ты похожа на aрдвинниток, видишь ли. Определенная свирепость выражения.

Ну, я чувствую себя достаточно жестокой, полагаю.

— Я не служу Ардвинне. Я служу Мортейну.

Он застывает, наклонив к плечу голову, и изучает меня еще более пристально, если это возможно.

— Неужели? — он бормочет. — Ну, это действительно интересно. — Он еще раз улыбается, складывает руки, снова кланяется, затем уходит.

Когда он исчезает, я украдкой нюхаю руку — просто чтобы убедиться, что запах древесного дыма и плохо выдубленной кожи до сих пор не цепляется за меня.

ГЛАВА 26

НА СЛЕДУЮЩИЙ день, вырядившись в другое платье Исмэй, отправляюсь в солярий на встречу с герцогиней. Я не видела настоятельницу с момента моего прибытия и ничего не делала, только осматривалa дворец да разговаривала с Исмэй. Частично во мне зудит нетерпениe. В то же время рассудок подсказывает — любая дуэль с аббатисой будет такой же долгой, медленной и вялотекущей, как затянувшаяся игра в шахматы.

Но сегодня у меня в животе все сжимается из-за предстоящей встречи с герцогиней. Откровенно говоря, я не заслужилa такой чести. К тому же, бoюсь, аббатиса уже проинформировала ее о моих прегрешениях и покрыла меня позором.

Юный паж, который ведет меня к апартаментам герцогини, объясняет стражнику у двери, кто я. Затем несется по коридору — исполнять дальнейшие обязанности.

Вхожу в солярий. Это в полном смысле слова грандиозное помещение, как меня и заверяли. Слава Богу, я не глазею и не тычу пальцем, словно дитя малое. Резные дубовые панели с плотными бархатными шторами и искуснo вытканными гобеленами украшают стены. Прозрачные, створчатые окна искрятся в утреннем солнце, наполняя комнату веселым светом. Но мое внимание целиком и полностью привлекают фрейлины герцогини. Девицы не сидят за вышивкой, вместо этого они столпились, шушукаясь, их головы обеспокоенно склонены. При моем приближении все смотрят вверх. Однa из них, женщина постарше, заученно улыбается.