Чтение онлайн

Теперь на столе пред ним лежала книга Радищева...

"О человеке, о его смертности и бессмертии". Нет ли в ней чего-нибудь ранее им не замеченного?

– Так, так, - повторял он, листая страницы, пока вдруг не задержался и дрожащей рукой не положил на стол книгу, развернутую на 143-й странице.

"Бездействие есть то состояние существа, - писал Радищев, - из коего оно исступить не может, доколе что-либо его из оного не извлечет... утверждать, что бездействие есть свойство природы, кажется ч нелепо..." И дальше:

"Когда все движется в природе и все живет, когда малейшая пылинка и тело огромнейшее подвержены переменам неизбежным, разрушению и паки сложению... имеем право неоспоримо утверждать, что движение в мире существует, и оно есть свойство вещественности, ибо от нее неотделимо".

– Вот оно!
– поднялся Николай, - Значит, вывод мой не преждевременный.

Итак, все процессы во Вселенной суть вечное движение, вечное изменение материи - единственного действующего лица в этом величественном .процессе мироздания.

Эту мысль не удалось уничтожить ни преследованиями, ни тюрьмой. Не заглушат ее и старания Никольских и яковкиных. Она живет. И будет жить вечно.

Дверь комнаты приоткрылась.

– Николай, мы собрались на прогулку. Не желаете принять участие?

– Спасибо, не могу, - ответил он.
– Мысль одна тут вертится...

– Но смотрите, как бы с ней и мозги не завертелись.

Дверь захлопнулась.

Даже не заметив, кто приглашал его, Николай с облегчением вздохнул:

– Избавился!

"Итак, материя без движения немыслима, - вернулся он к прерванным размышлениям, - а движение материи всегда протекает в пространстве. Отсюда следует: вот почему при определении начальных геометрических понятий, принимая за первооснову или трехмерное пространство, или движение, каждый из нас был прав, но только не совсем, отчасти. А так как из нас каждый на своем настаивал, то казалось, что не может быть единого подхода к обоснованию геометрии".

– Но эта проблема вполне разрешима. Нужно только исходить из движения, из движущейся материи!
– выговорил он вслух.

Николай на минуту закрыл глаза ладонью и стоял так ослепленный величием представившейся ему картины.

Затем сложил книги в сундучок и, чувствуя, что не в силах больше предаваться размышлениям, вышел на улицу.

Казалось, в жизни осталась только дорога в Подлужную, к заветной калитке. Он шел туда уверенно, как на заранее обещанное свидание. Там она ждет его...

И не ошибся. В саду сквозь решетку мелькнуло ее светлое розовое платье.

– Анна!

Девушка подошла к забору.

– Тише. Нас могут услышать... Меня тут заперли, не выпускают.

– Анна, - повторил Николай, задыхаясь.
– Вы знаете, чем кончился наш разговор с отцом?

– Чувствую, - шепнула девушка.

– Я лишен возможности бывать у вас.

– Не велика беда, - улыбнулась она, просунув ему руку сквозь решетку.

Он взял ее двумя руками.

– Сколько же нам придется ждать?

– Когда меня выпустят!

– Нет, когда я приду просить вашей руки...

– О, для этого нужно завоевать положение, - усмехнулась она.
– Так говорит мой отец.

– Я завоюю, - пообещал Николай, сжимая руку.
– - Врангель напрасно радовался. Мне сегодня удалось-таки найти, в чем главное свойство материи...

Анна высвободила свою руку.

– Что с вами?
– спросил он.

– Так, ничего... Я только подумала, что как бы вы ни любили меня сейчас, наука всегда будет вам первой дамой сердца.

– Одно другому не мешает.

– Посмотрим. Будем надеяться на лучшее.

Она заторопилась:

– Мне пора.

– Где мы теперь увидимся?

– Не знаю. До свидания.

– Анна!
– крикнул он вдогонку.

Но ее среди кустов уже не было видно.

Дальнейшие события круто изменили налаженную жизнь в Подлужной.

Директор-профессор и без того находился в дурном расположении духа. Его настроение было испорчено еще летом, когда из Петербурга получил он ящик с тридцатью костяными шарами для баллотировки. В предписании попечителя указывалось: "РТзбрать ректора, установить разделение факультетов и сделать выбор в деканы для каждого из них".

До сих пор Яковкпн один управлял университетом и гимназией. Сам составлял расписание лекций, назначал часы преподавания вновь определенным профессорам, выбирал пм слушателей. Из членов совета никто не вмешивался в его дела. Но закрытая баллотировка могла все нарушить. Илья Федорович понимал, что первые выборы явятся "началом конца" его самовластия. Надо было поторапливаться и вовремя сбыть с рук дочерей, подыскав для них выгодных женихов. Один такой жених уже нашелся - барон Врангель. Правда, на первом же вечере, устроенном в Подлужной, этот Лобачевский чуть не опозорил доброе имя директора перед столь важным гостем.

А он-то, Яковкин, ослепленный вниманием старика Румовского к этому щенку адъюнкта Корташевского, начал было приближать его к себе... Ну, слава богу, с ним покончено, и Врангель не рассержен, судя по тому, с какой довольной улыбкой выслушал он рассказ о заслуженном наказании дерзкого безбожника. Теперь главный вопрос - это проклятая баллотировка. Еще и закрытая: не узнаешь, кто подсунул тебе черный шар...

Наконец подошел день выборов, 16 сентября 1810 года. Директор-профессор не ошибся: в ректоры не прошел он. За него было подано только три белых шара, один из которых опустил он сам. Яковкин был избран лишь деканом отделения словесных наук. С горя он даже захворал и несколько дней пролежал в постели.

Бывшему "ректору" не терпелось найти виновника, настроившего против него избирателей. Он перебирал в своей памяти всех подозрительных, пока не задержался на Лобачевском. Не тот ли? Ведь однажды он уже скомпрометировал его: подговорил студентов идти к губернатору.

Да и сейчас, видимо, действует по наставлению Корташевского, которого Яковкин вынудил уехать из Казани. "К тому же осмелился предерзостно помышлять об Анне", - отметил Яковкин, забывая, что еще недавно сам присматривался к молодому студенту.