Чтение онлайн

Егорка и побежал.

Как только выскочил из-за угла школы, увидал около клетки шофёра Конона с дружками. Эти его дружки чуть не каждый вечер приходили в интернат с оттопыренными карманами. Они подмигивали Конону, щёлкали пальцем по горлу, и Конон тут же загонял машину в гараж, впускал туда своих дружков да там с ними и запирался…

А часа через два они выходили оттуда, громко разговаривая, топтались около двери, помогая Конону задвинуть тугой засов, а потом шли к Мишке, и у каждого в руках были объедки: у одного помидор гнилой, у другого шкурки от колбасы, у третьего хлебная корочка…

Они подходили к клетке и объедки эти начинали бросать медведю, прежде его поддразнивая, а он к ночи, наверное, уже успевал проголодаться, потому что каждый раз злился и ревел…

Теперь дружки Конона стояли, ткнувшись лицами в металлическую сетку, а сам он протягивал через дыру большую чашку, доверху наполненную хорошо выгрызенными арбузными корками.

— Ну, ты, тайга, хошь арбузика? — спрашивал Конон, помахивая чашкой. — Скажи-ка нам — хошь?..

— И чего ревёт-то в сам деле? — нарочно удивлялись дружки.

— А ну-ка, достань, достань! — И Конон поставил чашку на пол поодаль от клетки.

Медведь проворно лёг боком, до плеча просовывая лапу между прутьями, поцарапал чёрными когтями около чашки пол, но до неё не достал… Ловко перевернулся на другой бок и сунул другую лапу.

— Он думает, левая у него длиньше!..

— Вот ума, а?..

— Нет, ты гляди, ты гляди — опять понял: не хватает!..

А медведь ощерился, глухо рыча, шерсть на загривке у него поднялась дыбом, и вдруг он вскинул голову, рывками открывая пасть, словно позёвывая, и тяжело, с накатом заревел. Глаза его теперь яростно горели, мокрые зубы блестели, а красная раскрытая пасть всё подрагивала судорожно, и из неё, как стон, рвался тяжело булькающий хрип — теперь он как будто захлёбывался от злости…

— Ты понял, как «МАЗ» ревёт!..

— Ага, с пробуксовкой…

А Егорка чуть не заплакал от жалости и от обиды за Мишку…

Прошмыгнул он под рукой у Конона, схватил чашку и веером швырнул корки на улицу…

— Ты что делаешь, что делаешь? — заорал Конон. — Я зверю хочу, а он!..

Егорка поставил пустую чашку на траву.

— Нужны ему ваши объедки!

А дружки Конона заудивлялись:

— Нет, ты понял?.. Что ж его, шницелями из ресторана?..

— Что это ты больно много воображать стал, а? — спросил Конон. — А что, если я отцу дневник отвезу?..

Егорка тоже разозлился:

— Ну и везите!.. Что я его, сам дома не показываю?.. У меня там оценки хорошие…

— Хорошие не хорошие, а сказать пару слов всегда можно…

Один из дружков Конона вдруг прищурился:

— Постой-ка!.. Да это же тот пацан, что лампочку вот эту разбил, что около медведя. Где его, думаю, видел?.. А это он…

— Твоя, выходит, работа? — спросил Конон, показывая на металлическую тарелку фонаря с пустым патроном, висевшую на деревянном столбе над клеткой.

Егорка увидал, как из-за угла школы вышел Пётр Васильич, и только вздохнул.

— Хулиганов, понимаешь, ростим! — сказал тот, который узнал Егорку. — Вот ты, Виктор Михалыч, директору всё и расскажи сейчас, как он лампочку эту… А я гляжу, метится стоит, а потом — др-рынь!..

— А чего там директору! — сказал Конон. — Я вот на этой неделе к отцу его поеду на пасеку, Пётр Васильич медку на интернат выписал… Вот там и скажу. — И покачал головой: — Молодёжь!..

Петру Васильичу он, и верно, ничего тогда про лампочку не сказал, а вот наябедничал ли отцу?.. Ездить-то он на Узунцы ездил, вон даже гостинец от мамы Егору привёз — большой пирог из щуки, наверное, попала в отцовскую мордушку под корягой…

Хорошо, если не наябедничал: за что, за что, а за поведение в интернате спрашивает отец по всей строгости… И как ему объяснишь, что затем Егор и разбил эту лампочку, чтобы Конон не подходил к медведю, когда идёт с дружками из гаража поздно вечером, не дразнил его своими кусками…

Обо всём этом думал Егорка Полунин, когда с тощим своим рюкзачком, в котором лежал только дневник да ещё кое-что по мелочи, шёл он по осеннему лесу на пасеку в Узунцы…

Сначала мама хорошенько покормила Егорку, а потом он вышел во двор.

Здесь недалеко от сараев под большим чаном, в котором клокотало жёлтое варево, горел костёр, плотно подрагивал над ним нагретый воздух, горячо пахло смольём и топлёным воском.

Рядом отец закладывал старую вощину во второй чан.

— Помочь тебе, па? — спросил у него Егорка.

Снизу, от ручья, потянул ветерок, костёр затрещал, на отца понесло дымком, и он только покачал головой, прищуриваясь, потом оставил вощину, достал из кармана куртки папиросы, поднял от костра головешку и прикурил.

— А у нас тут без тебя гости были, — сказал отец, попыхивая около Егора папиросой.

— Тётя Маня с дедушкой?

Отец улыбнулся:

— Да не-ет, тут другие гости… Немцы из Западной Германии, вот кто!

— Заблудились? — удивился Егорка.

И отец рассмеялся:

— Как это — заблудились?.. Не-ет. У вас там на заводе оборудование ихнее в каком-то цехе, да что-то там не пошло, вот они поправлять и приехали… А сами охотники. Один даже в Африке на львов, говорит, охотился… Ну, попросились тайгу посмотреть, вот их ко мне на «козлике» и привезли…

— Убили чего?..

— Да по рябку взяли…

— А тайга им понравилась?

— Понравилась!.. И тайга, и пасека наша понравилась. Я им тут старой медовушки, а мама — пареной калинки с медком, да творожку со сметаной, да молочка парного… Они: «Карош, говорят, русский пасек!..»

Егорка головой покачал:

— Аж из Западной Германии…

А отец уже о другом:

— Не забыть, пока вспомнил. Ты мне вот что скажи… Касатки уже улетели из города?..

— А я в городе не был…

— Из посёлка из вашего — всё едино…

Егорка пожал плечами:

— Не знаю…

— Эх, ты! — насмешливо укорил отец. — Чай, не городской цветок, таёжный житель — все примечать должен. У нас-то пока — смотри…

Егорка посмотрел, куда показал отец, и там на сарае увидел сидящих рядышком на коньке ласточек… Здесь, внизу, уже легли холодные вечерние тени, а на конёк всё ещё падали последние лучи уходящего за островерхие пихты раскалённого солнца, и маленькие крутые грудки у птах ярко белели, и тёмно-синим отсвечивали тугие крылышки, но сидели они как будто прижукнув, как будто зябли.