Чтение онлайн

Привел медведя в интернат егерь Степаков, отец первоклассника Степакова Веньки.

Был тогда медведь совсем небольшой, держал его Венькин отец на тонкой верёвочке, но когда их обступили и кто-то из ребятишек протянул к медвежонку руку, тот дёрнулся на поводке навстречу и сердито заворчал.

— Он теперь за меня заступаться будет, вот что, — сказал тогда Венька. — Попробуй кто до меня дотронься — знаешь как гыркнет!..

Один из Венькиных дружков тут же передвинул ему кепку с затылка на нос, а другой влепил около уха звонкий щелчок, но медведь ничего, не кинулся…

— Это он видит же, что вы понарошке, — объяснил Венька. — А вот если серьёзно кто…

— Ну, будет, будет, — перебил Веньку его отец. — Заработаешь — так и серьёзно получишь… Так что на Мишку ты не надейся, а дружи с ребятами — так оно всегда лучше!

— Дядя, а как вы тигру поймали? Расскажите! — попросил кто-то из ребятишек.

И егерь Степаков рассмеялся.

— Да ну! Какие ж тут тигры — в нашей-то Кузнецкой тайге? — Он нагнулся к медвежонку, который жался к его ногам, и почесал ему шею. — Здесь вот кто хозяин — самый большой наш зверь!

И медвежонок вытянул голову над рукой у егеря Степакова и три раза ею мотнул, будто согласился.

— А Венька рассказывал, что вы и тигру поймали, — снова сказал тот же мальчишка.

— Ох, Венька!.. Ох, Венька! — покачал головой егерь Степаков. — Когда ж это ты бахвалиться перестанешь?.. Смо-о-три у меня, Венька!..

Потом егерь Степаков ушёл, а медвежонок остался в интернате.

Несколько дней держали его в гараже, а за это время монтажники, которые шефствовали над школой, выкопали и забетонировали большую ямку, потом накрыли её сосновыми плахами, а сверху поставили сваренную из металлических прутьев просторную клетку.

В ней медвежонок и стал жить.

Когда он немножко пообвык, его стали выпускать из клетки поиграть, и он бегал за консервной банкой, которую тащили перед ним на верёвочке, боролся со старшими ребятами и очень бывал доволен, прямо-таки урчал от радости, когда ему удавалось одолеть их.

Любил медвежонок валяться на траве с собакой Жучком, но тут каждому из них — и Мишке, и Жучку тоже — хотелось, чтобы это его катали по земле и тормошили да лапами или мордочкой щекотали, и оба они, лентяи, ложились тогда рядком кверху брюхом и только в бок друг друга поталкивали: нет, ты, мол, давай — нет, ты!..

Зато медвежонок страшно боялся большого сибирского кота Афоньку, который бесстрашно подходил к нему и начинал, выгибаясь, фукать прямо в его чёрный нос… Растерянно отклоняясь всё дальше, Мишка сначала садился, а потом смешно падал на бок и удирал. Обычно он забирался на небольшую берёзку, которая росла рядом с клеткой, но Афонька карабкался вслед за ним, шипел и фукал и всё пытался достать медведя когтями уже на самой вершине, и только тогда, держась за ствол одной верхней лапой, тот свешивался вниз и, закрыв глаза, другой лапой начинал отчаянно махать до тех пор, пока не сбивал кота…

Афонька тогда дугою бросался вниз и убегал домой к себе в сторожку, а медвежонок быстро спускался с берёзки и тут же прятался в клетку.

Так продолжалось месяц или два, и за это время медвежонок заметно окреп и так хорошо научился бороться, что ребятишкам уже не надо было ему поддаваться, а если кому вдруг и удавалось свалить его, дав подножку, он тут же вскакивал и снова бросался на своего противника, да так быстро, что тот не успевал и опомниться, как уже лежал на земле.

Кот Афонька боялся теперь и близко подходить к медвежонку.

А однажды медвежонок довольно крепко цапнул за палец интернатского шофёра Конона.

Дело в том, что Конон был знаменитый в посёлке охотник, который убил уже не одного медведя, и при каждом удобном случае он очень любил этим похвастать…

Как только выпустят Мишку из клетки — Конон тут как тут. Возьмёт медвежонка за загривок, мордочкой к себе повернёт и грозно так ему говорит:

— Что, зверь, небось боишься меня?.. Знаю, что боишься! Ты хоть пока и маленький, а уже небось слыхал по тайге: с Кононом Виктором Михалычем вашему брату лучше не встречаться! Лучше его стороной обойти. Слышал, а?..

Медвежонок, бедный, глаза таращит, пытается голову повернуть, а вырваться не может: против взрослого человека, даже такого хлипкого, как шофёр Конон, был он пока, конечно, слабоват…

В этот раз Конон тоже подошёл сзади, когда медвежонок с ребятишками играл, взял его за загривок, стянул кожу так, что у того на глазёнках слёзы…

И опять за своё:

— Чего, зверина, боишься?.. Правильно, ты Конона Виктора Михалыча бойся…

Тут его Конон хотел, видно, щёлкнуть по чёрному носу, а Мишка его ка-ак цапнет!

Шофёр Мишку выпустил и за палец схватился. А в это время и подошёл Пётр Васильич, директор интерната. Увидал кровь и головой покачал…

— Да-а, скоро нашему Мишке прогулки придётся запретить…

— А чего он его дразнил? — крикнул кто-то из ребятишек.

— Конечно — пристаёт к нему!..

— Послушайте, хлопцы, — заговорил Пётр Васильич. — А может быть, мы его, Мишку, выпустим?.. Отвезём подальше в тайгу да там и оставим. Пусть, пока ещё не поздно, идёт себе берлогу искать, а то ведь зимушка уже близко… Может, выпустим — чего ему жить в неволе?

Но тут ребята, стоявшие рядом с ним, закричали так громко, что Пётр Васильич даже уши прикрыл: всё равно, мол, не слышу…

Медведя оставили, только выпускать из клетки вскорости совсем перестали…

Кормили его хорошо, дежурные три раза в день приносили ему из столовой почти по полному ведру остатков, да ещё многие из ребятишек припрятывали для него в кармане то кусок хлеба, то осколочек сахару, и медвежонок рос быстро. Уже через год его и совсем было не узнать, а через два он превратился в громадного и страшного на вид зверя…

Целыми днями ходил он по своей клетке, а так как теперь она была для него мала, то медведь делал всего три шага, потом, привставая на двух лапах, начиная вроде бы приподниматься, всем телом перекидывался обратно. Делал три шага в другую сторону и снова начинал привставать… Так он перекатывался туда-сюда, словно громадный живой маятник.

А то вдруг Мишка вставал посреди клетки во весь рост на задних лапах, смешно мотал громадной своей головой и тоже туда-сюда покачивался. Похоже было на то, будто он хотел начать какой-то танец, да только почему-то никак не решался, и всё делал только первый да первый шаг. В эти минуты он широко таращил маленькие свои карие глазки и то и дело приоткрывал красную с белыми мокрыми зубами пасть, а слегка приподнятые лапы с чёрными когтями, длинными и слегка изогнутыми, висели у него, свободно покачиваясь, около груди…