Чтение онлайн

— Ты жене сказал, что меня провожаешь?

— Она мне не жена...— И, помолчав, добавил:—Что-то грустно мне. Всегда грустно, когда кто-то уезжает.

— Помнишь, ты читал сонет Шекспира? Это было какое-то на­ше странное свидание. И ты читал сонет. Сто семнадцатый. Я тебе тоже приготовила сонет. Семьдесят первый.

Ты погрусти, когда умрет поэт, покуда звон ближайшей из церквей не возвестит, что этот низкий свет я променял на этот низший мир червей.

И если перечтешь ты мой сонет, ты о руке остывшей не жалей.

Я не хочу туманить нежный цвет очей любимых памятью своей.

Я не хочу, чтоб эхо этих строк меня напоминало вновь и вновь.П\ екай замрут в один и тот же срок мое дыханье и твоя любовь.

Я не хочу, чтобы своей тоской ты предала себя молве людской.

— Последние строки сонета я хочу несколько изменить и ска­зать от себя: «Я не хочу своей тоской предать себя молве людской».

— У тебя что-то случилось?

В радиорепродукторе захрипело, защелкало и тут же громкий голос объявил о посадке на рейс, которым улетала Чимита.

— Ну вот и все,— сказала она. — Прощай. Я напишу тебе, как условились. Надеюсь, что с бетонированием у тебя уладится. —Чи- ;иита гладила рукав его пальто, вряд ли сознавая, что она делала. Губы ее дрожали и голос дрожал. Трубин молчал, захваченный ее настроением. — Вот есть такая любовь, Григорий... Она, как и луна, никого не греет. Она, как луна... за облаком, не только никого не греет, но и не светит никому.

— Луна за облаком?—спросил он. — О чем это ты?

— Прощай!

Пожав ему руку, она быстро, не оборачиваясь, пошла по кори­дору туда, где толпились пассажиры, ожидая пропуска на посадку.

Самолет, сделав круг над аэродромом, набрал высоту. Не слыш­но уже гула моторов. Серебристая точка над облаками... Едва разли­чимая, серебристая... «Как странно,— думал Григорий.—И в этой точке — Чимита».

Трубина встретила перепуганная Фаина Ивановна.

— Ты один? Без Сони?

— Один.

— А она тебя ушла искать.—Фаина Ивановна вздохнула.—Опять у нее беда. Пришла откуда-то, глаза заплаканные. Спрашиваю: «Что с тобой?» Ничего толком не ответила.

— А куда она искать-то меня пошла?

— Сказала, будто бы в трест.

«Что же с ней могло быть?—терялся в догадках Григорий.— Может, письмо получила? От того самого».

Так он размышлял, но вся эта история с непонятным поведением Софьи не особенно его волновала. Он все еще находился под впечат­лением проводов Чимиты. Мысли то и дело возвращали его к тем минутам, когда было объявлено о рейсе. «Неужели она меня любит? И сонет этот... И все ее поведение... И не потому ли она уволилась? Вернулась Софья, Чимита подумала, что мы сошлись, и у нее не оказалось иного выхода». Внезапно он почувствовал в себе что-то горячее, и спазмы сдавили горло. Григорий подошел к окну. Звезды в высоком темном небе мигали все чаще. Было такое состояние, буд­то он чего-то лишился в жизни, и внутренний голос твердил ему, что отныне он всегда будет испытывать эту потерю чего-то еще не осоз­нанного и не понятного им.

С этим настроением он и вошел вечером после работы в дом, не помня уже о словах Фаины Ивановны, и лишь, увидев жену, все вспомнил и подумал с некоторой досадой: «Ну, что еще у нее?»

Внешне Софья была спокойна, и Трубин молча поужинал. Ему не хотелось спрашивать Софью о причинах ее расстройства днем. Он был уверен, что эти причины связаны с ее недавним прошлым или с ее приездом.

Григорий собирался лечь спать, как вдруг Софья постучала к не­му в комнату:

— Мне надо с тобой поговорить. У меня неприятности, Григорий.

В словах прозвучала какая-то смесь торжественности и офици­альности.

— Что у тебя? Ты, говорят, днем искала меня. Я думал, что это

так.

— Не знаю, с чего и начать. В общем вот что. Приняв решение вернуться домой, я скрыла от всех... скрыла, что у меня будет ребе­нок. Почему скрыла? Ну, видишь ли... Я решила избавиться от этого...

— Чего решила?— не понял он, чувствуя на душе холод.

— Пойти к врачу и договориться...

— Надо сначала, вероятно, с матерью обо всем договориться.

— Я боялась ей сказать. Сегодня пошла к врачу и вот... Говорят, что мне нельзя... что слабое сердце и надо родить. А я не хочу.

— Ив этом все твои неприятности?

— Мне страшно.

— Глупости. Ничего с тобой не случится. Может, :»то и хорошо, что... ребенок.

— В те дни, Григорий, мы оба во многом ошибались. И особенно я. Ты ни разу не спросил меня о том, как я с ним жила... со вторым мужем. Тебе это не интересно?

— Не вздумай рассказывать.

— Ну вот, видишь... А еще говоришь... пускай... ребенок.

— Ребенок ни в чем не виноват. И ему незачем знать о чем-либо таком... Он не узнает...

В глазах Софьи зажглось что-то, она порывисто дышала, не зная, как быть с дрожащими руками, то ложила их на стол, то уби­рала на колени.

— Хорошо бы так...—прошептала она.

— Вот так и будет.

— Ну нет,— жарко вздохнзгла Софья. — Такого не будет.

Глаза ее потухли.

— Ты напускаешь на себя, бог знает, чего,— принялся он ее ус­покаивать.

— Мне страшно,— повторила она.

— То, что без мужа?..

— Ну, что ты!

— Может быть, мы и найдем общий язык. Но только не сейчас, не скоро. Я не могу... А чего тебе страшно?

— У нас с тобой всегда не ладилось. Жили... не скажешь, что... Не могу даже выразить. Любовь у нас, Григорий, была какая-то тя­желая. Жили... мучали друг друга. А ребенок появится? Я же знаю тебя, Гриша... какой ты. Ну, допустим, мы найдем общий язык. А дальше? Не-ет, конечно, ты не попрекнешь меня прошлым, лишний раз не напомнишь. И он, ребенок, может быть, найдет в тебе отца. Но какого отца? Холодного, вежливого, рассудочного. Ты себе не по­зволишь, разумеется, крикнуть на него или шлепнуть его. Но ты так же не позволишь себе приласкать его, полюбить как своего, родного. Не позволишь, нет!

Она сжала ладонями голову и молча ходила по комнате. А он смотрел на нее и думал о том, что вряд ли у них в жизни что-либо наладится.

— Ты знаешь, что у меня на производстве нервотрепка и здесь, дома, после твоего приезда приходится...

Софья остановилась, посмотрела на Григория как-то придавлен- но и, словно испугавшись чего-то, вышла.

Утром Софья сказала Григорию:

— Есть такие люди, Григорий, которые чаще пользуются искус­ственным разговором, чем нормальным. Все их шуточки, притворст­во происходят от желания или скрыть что-то, или от стремления выглядеть оригиналом. Редко от такого услышишь ту правду, что за­девает его сердце и трогает душу. Он как бы живет под колпаком. И я очень боюсь, что со временем мы утратим нормальный разговор.